То, что Набоков думал и о самом себе, свидетельствует тот «самонаводи-мый транс», как назвали бы такое состояние психологи, который позволил «эм-пирическому» (по Барабтарло) писателю Сирину за две недели конвертировать
«самую простую ежедневную действительность» двух наличествующих в 1930-х годах Зоорландий – немецкой и советской – в ненаучно-фантастический роман с «эмпирикой», в пух и прах разнесённой «антропоморфным божеством», превыше всего в жизни и творчестве ставившим собственный над всем и вся
С. Блэкуэлл, отмечавший (как уже упоминалось) всегдашнее его, Набокова, 1 Там же. С. 156.
2 Долинин А. Истинная жизнь… С. 158.
1 Долинин А. Пушкинские подтексты в романе «Приглашение на казнь» // Истинная
жизнь… С. 301.
2 Там же. С. 301-302.
308
«стремление держать под контролем собственный образ, тексты, личную
жизнь, научную репутацию … контролировать восприятие своих текстов и их
интерпретацию читателями и даже контролировать своих читателей».3 Причём, в зависимости от времени и обстоятельств, авторские директивы читателю могли очень существенно меняться: так, применительно к Цинциннату, его
бунтарство против «коммунацистского режима» в мемуарном тексте издания
1951 года (на пике холодной войны) ещё остро акцентируется; в 1959 же году
(хрущёвская оттепель), в предисловии к американскому изданию «Приглашения на казнь», «хорошему читателю» не рекомендуется заморачиваться вопросом о влиянии «на эту книгу» обоих этих режимов.
Замечательно, однако, что эти ситуативные наставления никак не помешали со временем отстояться главному: роман этот проявил себя как хорошее
вино, которое тем ценнее, чем дольше хранится, – в нём наличествует тот
«привкус вечности», который автор и считал самым важным в произведении
искусства. Недаром Набоков и годы спустя, оглядываясь на себя – Сирина, полагал «Приглашение на казнь», наряду с «Защитой Лужина», лучшими своими романами (от себя добавим – лучшими отнюдь не единственно потому, что, как он считал, в них «он приговаривает своих персонажей к одиночному
заключению в собственных душах»).1
Что же касается читателей, то, по счастью, игру многообразных смыслов, заложенную автором в произведение, тем или иным самоуправством его тирании гарантированно ограничить вряд ли возможно, – и всяк, желает того автор
или нет, судит о прочитанном по-своему. Можно только согласиться с совре-менником Набокова, публицистом и критиком В. Варшавским, находившим
прозу Набокова «единственной блистательной и удивительной удачей молодой
эмигрантской литературы», и полагавшим, что, как и всякое художественное
произведение, «Приглашение на казнь» «остаётся несоизмеримым интеллекту-альным схемам, которые мог бы предложить сам автор».2 Долинин, например, в
«Приглашении на казнь» предлагает «видеть не столько фантасмагорическую
сатиру, в которой отразилась общественно-политическая ситуация 1920-х –
начала 1930-х годов, сколько притчу или аллегорию о жизни и смерти»,3 с чем
можно согласиться, с крайне важной, однако, оговоркой: не застань эта ситуация Набокова в Берлине 1930-х, вряд ли его так срочно потянуло бы на эту аллегорию.
3 Блэкуэлл С. Книгоиздатель Набоков. С. 83.
1 Nabokov V. Speak, Memory. N.Y., 1951. Р. 216-217. Цит. по.: Долинин А. Истинная
жизнь… С. 214. Сн. 177.
2 Варшавский В. Незамеченное поколение. Н.-Й., 1956. С. 214-215.
3 Долинин А. Истинная жизнь…С. 148.
309
Поэтому, применительно ко времени написания романа, актуальнее видится мнение В. Варшавского, считавшего «Приглашение на казнь» прежде всего
романом-утопией, призванным предостеречь мир и людей, что «победа любой
формы тоталитаризма будет означать “Приглашение на казнь” для всего свободного и творческого, что есть в человеке»».4 И только вслед за этим тезисом
Варшавский перечисляет ряд других, также важных трактовок, обогащающих
понимание смысла романа: «…прозрение проступающей сквозь этот бред истинной действительности мира и своего личного неуничтожимого существования»;5 пародию на убожество советской беллетристики, искалеченной соцреа-лизмом;6 метафизические поиски автора, настолько, по мнению Варшавского, впечатляющие, что метафизик в Набокове кажется ему едва ли не предпочтительнее литератора, – и уж точно, как он полагает, после этого романа, поверить
в прокламируемое порой Сириным безбожие невозможно.7
Большое видится на расстоянии: «Незамеченное поколение» Варшавского
издано в 1956 году – почти двадцать лет спустя после первой публикации
«Приглашения на казнь», и более десяти – после окончания Второй мировой
войны, когда сомневаться в опасности тоталитарных режимов уже не приходилось.
