добротность» могла сделать его таким уязвимым перед лицом рокового выбора? Или было ещё что-то, что столкнуло в пропасть?
Что касается Оли: «Это была барышня его лет, его круга, родом чуть ли не из
того же города, как и он. Семьи, впрочем, друг друга не знали».5 Понятие «круга», памятуя о том значении, которое ему придавалось в одноимённом рассказе 1934 года, не следует недооценивать или упускать из вида: оно обозначает
определённые культурные и социально-психологические границы, которые
влияют на взаимопонимание между людьми и дистанцию в их отношениях. По
ряду очевидных признаков Рудольф к кругу Яши и Оли не принадлежал. «Оля
занималась искусствоведением (что в рассуждении эпохи звучит, как и весь тон
данной драмы, нестерпимо типичной нотой)»,1 – эта фраза уже приводилась, теперь же она удостоверяет, что относится лишь к двум из трёх её участников, Рудольфа из этого контекста исключая, а Олю, напротив, возводя в ранг его
олицетворения, символа той самой «ноты».
«Как это ни странно, – сообщается на следующей странице, – мысль исчезнуть всем троим, дабы восстановился – уже в неземном плане – некий идеальный и непорочный круг, всего страстнее разрабатывалась Олей, хотя теперь
трудно установить, кто и когда впервые высказал её».2 Что же тут странного, ведь не жизнерадостному же Рудольфу это могло прийти в голову. Он пока что
играл в хоккей, а Яша «беспробудно читал».3
Когда же постепенно всё обо всех выяснилось (что Рудольф, «по последнему классу, просто и нетерпеливо» влюбился в Олю, она же «поняла, что увлек-лась Яшей, которого это так же угнетало, как его пыл – Рудольфа, и как пыл Рудольфа – её самоё»),4 – вот тут-то и понадобилась роль провокатора, уготовлен-ная для «бурша с заскоком» Рудольфа, предложившего на Новый Год «иронический тост за разоблачение дружбы»,5 каковое и пошло с тех пор полным ходом; а для наглядности практических выводов из результатов «разоблачения» тот же
Рудольф услужливо предоставил и пустил знакомиться по кругу револьвер.6
Две остальные роли распределились быстро и по профилю: «…бездельная, прожорливая, с угрюмым норовцом» Оля уже успела зарекомендовать себя
5 Там же. С. 199.
1 Там же. С. 202.
2 Там же. С. 203.
3 Там же. С. 202.
4 Там же. С. 201-202.
5 Там же. С. 202.
6 Там же. С. 203.
346
страстным разработчиком идеи физической ликвидации порочного треугольника ради восстановления потустороннего идеального круга; «а в поэты предприятия вышел Яша, положение которого казалось наиболее безнадёжным, так как
всё-таки было самым отвлечённым».7
Триггер, подтолкнувший к развязке, был спровоцирован Рудольфом в при-сущем ему стиле «бурша» и навязан остальным в жанре грубого фарса: «Рудольф неожиданно подвыпил, разошёлся. Яша силой отрывал его от Оли … и
как тяжело, как стыдно было всем, и каким заманчивым облегчением представ-лялся назначенный на завтра финал».8
«“Кипарисовый ларец” и “Тяжёлая лира” на стуле около кровати…»1 –
Яша выбирал между ними в последнюю ночь своей жизни: между культом
смерти И. Анненского, идола поэтов и критиков «парижской ноты», и муже-ством В. Ходасевича, их оппонента, готового нести свою лиру, сколь бы ни
была она тяжела. Примечательно, в какую конструкцию текста помещены
названия этих двух книг, – в предложении, занимающем чуть ли не треть страницы. Его начало: «Рудольф вернулся к Оле...», его конец: «…когда полиция
нашла труп». А между ними – неожиданная вставка со сценкой в комнате
Яши, заключённая, как в скобки, в начале и в конце, в констатацию момента
самоубийства и его необратимого результата; в самой же сердцевине этой фразы – совсем не пафосное, донельзя обыденное и простое, но, тем не менее, не
вполне однозначного смысла свидетельство: «…сухой хлопок выстрела, а в
комнате у Яши ещё несколько часов держалась, как ни в чём не бывало, жизнь, банановая выползина на тарелке, “Кипарисовый Ларец” и “Тяжёлая Лира” на
стуле около кровати, пингпонговая лопатка на кушетке; он был убит наповал».2
«Ещё несколько часов», – это, понятно, отсрочка для Яшиных родителей, пока
они не узнают о случившемся; во всём остальном жизнь как была, такой и останется, – как ни в чём не бывало. Эта «комнатного» масштаба двойственная
оценка значимости Яшиной (или любой, ей уподобленной) жизни и смерти повторяется и на макро-уровне: «Меж тем ничто не остановилось после Яшиной
смерти, и происходило много интересного...» – однако информация об этом
«интересном» намеренно нагромождается в нелепом, пародийном виде: от абор-тов и дачников в России и «каких-то» забастовок в Англии, через «кое-как»
скончавшегося Ленина и умерших Дузе, Пуччини и Франса, и т.д. и т.п., –
вплоть до Тутанхамона, после которого, завершающим трагикомическим аккор-дом, следует подробный, в половину объёма всего «газетного» пассажа, рассказ
7 Там же. С. 202-203.
8 Там же. С. 203-204.
