1 Там же. С. 206. См. об этом: Долинин А. Две книги на стуле около кровати // Истинная жизнь… С. 370-389; его же: Комментарий… С. 114-117.
2 Набоков В. Дар. С. 206.
347
о берлинском ухаре-купце, так загулявшем, что в перестрелке с полицией был
случайно убит его трёхлетний сын.3
«Очевидно, что перед нами квазихроника, – заключает Долинин, – иронический взгляд повествователя на двадцатые годы из неопределённого будущего – взгляд, пародирующий чуждую герою точку зрения “газетного сознания”».4 В первом приближении это действительно так, но комментатор не до-говаривает очевидного: иронический взгляд из неопределённого будущего понадобился повествователю для
микроскопом, переживаемую им «дуру-историю» он предпочитал рассматривать через своего изобретения спасительный «телескоп», в котором события
сегодняшнего дня, по мере удаления их в прошлое, потомкам покажутся чередой беспорядочных малозначащих происшествий, особого внимания не стоящих.
Для воинствующего антиисторизма Набокова «газетное сознание» – это
всего лишь жупел, символ цепляющегося за событийные перипетии «дуры-истории» обывателя, добровольного раба потока информации, неспособного
понять, что история – это всего лишь преходящая, «всё от случая», суета сует; и уж тем более бессмысленно принесение ей добровольных человеческих
жертв во имя каких бы то ни было идей и «веяний века». Жизнь настоящего
художника – это лишь то неповторимое, индивидуальное, что обещает воплотиться в вечные ценности плодов его творчества и ради чего только и стоит
прилагать усилия.
Анамнез зряшной Яшиной гибели, казалось бы, более или менее понятен, то есть, за вычетом пародийного подставного «бурша», который, сообщив
осиротевшей матери о смерти её сына, бился головой «о мягкий угол кушет-ки», а затем ушёл «своей чудной лёгкой походкой»1 (образ, на котором Набоков, похоже, отыгрался в своей неприязни к немцам, а заодно оправдал и свою
изоляцию от «туземного населения»), двое остальных участников треугольника воспроизвели, каждый на свой лад, символистскую жизнетворческую модель разрешения подобных конфликтов: он, Яша, «поэт предприятия», заблудившийся инфантильный пленник собственных фантазий, стал его лёгкой, предназначенной жертвой; она, Ольга Г., вульгарное подобие «femme fatale»,
«бездельная» и, к тому же, «с угрюмым норовцом», дело себе таки придумала: порешить сразу всех троих, да как-то не вышло, а вышли – двое, сухими из
воды.
3 Там же. С. 208.
4 Долинин А. Двойное время у Набокова // Истинная жизнь… С. 431.
1 Набоков В. Дар. С. 207.
348
Но почему-то ведь казалось иногда рассказчику, «что не так уж ненор-мальна была Яшина страсть, – что его волнение было в конце концов весьма
сходно с волнением не одного русского юноши середины прошлого века, тре-петавшего от счастья, когда, вскинув шёлковые ресницы, наставник с матовым
челом, будущий вождь, будущий мученик, обращался к нему … и я бы совсем
решительно отверг непоправимую природу отклонения … если бы только Рудольф был в малейшей мере учителем, мучеником и вождём».2 Да, Рудольф ни
в малейшей мере не был похож на очевидно подразумеваемого здесь Н.Г. Чернышевского, но, тем не менее, то, что «казалось иногда» повествователю, очевидно возникло у него не на пустом месте. Набокову было хорошо известно, что модные в начале ХХ века тройственные союзы, продолжавшиеся позднее
и в эмиграции, при всей их вариативности, восходили к модели отношений
«новых людей» 1860-х годов, заданной в романе Чернышевского «Что делать?» – а затем нашедшей отклик даже у его яростного противника Тургенева
в его последнем романе «Новь», не говоря уже о растиражированности этой
темы в произведениях писателей Серебряного века.
«Исследователи полагают, – резюмирует по этому поводу Долинин, – что
прообразом и моделью тройственных союзов Серебряного века при всех
внешних различиях послужили сексуальные отношения “новых людей” 1860-х
годов, которые провозглашали принципы свободной любви и нередко практиковали “браки втроём”... Похоже, Набоков тоже чувствовал эту внутреннюю
связь и потому дал несчастному самоубийце фамилию Чернышевского, идеолога тройственных союзов, а Ольге Г. – имя жены Николая Гавриловича. Финал “простой и грустной истории”, когда после гибели Яши Рудольф и Ольга, два пошляка, становятся любовниками, травестирует сюжет романа Чернышевского “Что делать?”, где Лопухов имитирует самоубийство и уезжает в
Америку, чтобы его жена Вера Павловна могла сойтись с его другом Кирсано-вым, которого она полюбила. Кроме того, в истории Яши видели перекличку с
романом Тургенева “Новь”, где герой, поэт-неудачник Нежданов, кончает
жизнь самоубийством, чтобы его невеста Марианна смогла выйти замуж за
другого».1
