пожертвовать и свободой слова, и конституционными формами… С теорети-ческой стороны либерализм может казаться привлекательным для человека, избавленного счастливой судьбой от материальной нужды: свобода – вещь
очень приятная. Но либерализм, – делается вывод, – понимает свободу очень
узким, чисто формальным образом. Она для него состоит в отвлечённом праве, в разрешении на бумаге, в отсутствии юридического запрещения».3
Из цитируемой статьи, видимо, по цензурным соображениям, Чернышевский выпустил небольшой пассаж, в котором он откровенно формулирует цель
этой публикации: «…разоблачить это обманчивое понятие [либерализм], об-наружить его совершенную пустоту...», и т.п. Подобные суждения, с неослабе-вающим сарказмом, высказывались Чернышевским до конца его жизни,1 и политические их последствия, увы, далеко превзошли самые худшие опасения
«казённых кругов», которые справедливо усматривали в них «бесовское проникновение вредоносных идей».
Чернышевский, с истовостью фанатика, готового идти на любые жертвы, противопоставил себя всей той части российской культурной элиты, которая
называла себя «западниками» и выступала за развитие России по западноевро-2 Там же. С. 67.
3 Там же. С. 67-69.
1 Там же. С. 69-72.
422
пейскому пути, подвергала критике самодержавие и крепостничество и требовала освобождения крестьян с землёй. После реформы 1861 года либеральный
лагерь российской общественной мысли пополнился и «славянофилами», окончательно размежевавшись с так называемыми «революционными демократами», к которым, вслед за «неистовым Виссарионом» Белинским, относил
себя и Чернышевский. Не имея представления о том, как функционируют социальные механизмы буржуазного общества, достигшего (если пользоваться
фразеологией зарубежной прессы того времени), «известной степени аристократизма», он оказался способен лишь крайне поверхностно и превратно судить о том, что называлось тогда либерализмом. Чернышевский не понял самую его суть – а именно: что «право свободной речи» и «конституционное
устройство», каковые он полагал всего лишь «отвлечёнными правами», не
имеющими отношения к «благу народа», – являются основополагающими
ценностями и фундаментальной основой демократического устройства общества, создающими возможность использовать их во «благо народа». Причём
«народом», в понимании Чернышевского, в России являлось лишь крепостное
крестьянство, и в нетерпении скорейшим и коренным образом изменить его
положение, ему казалось, что такие установления западного либерализма, как
свобода слова и конституционные законы, слишком абстрактны и без реши-тельных действий не дадут быстрого и желаемого результата.
Модель образцового «радикала» по Чернышевскому легко построить от
противного по отношению к таковой либерала: «радикал» – волюнтарист, склонный игнорировать «известную степень аристократизма», то есть эволю-ционной зрелости общества и его предрасположенности к определённому
масштабу и характеру реформ; он крайне нетерпелив и требует быстрых и
простых решений – «коренных переломов общественного устройства»; он не
склонен к внимательному изучению и адекватной оценке механизма функционирования «свободной речи» и «конституционного устройства», полагая их
всего лишь «отвлечённым правом»; и в случае необходимости, для достижения поставленных целей, он считает оправданным применение «чрезвычайных
мер».
Этот рецепт не пропал даром. Ещё при жизни его автора он был вычитан, вычислен и опробован. Сначала – на убийстве в 1881 году Александра II, вследствие чего энтузиазм либеральных реформ «сверху» был пресечён при-менением «чрезвычайных мер» «снизу». Затем, в 1887 году, тот же самый приём, «чрезвычайными мерами» (в виде бомбы), готовил сюрпризом для Александра III припозднившийся террорист-народоволец Александр Ульянов, но, разоблачённый и нераскаявшийся, был повешен в Шлиссельбургской крепости
(гордо отказавшись написать прошение о помиловании, предложенное ему
царём, готовым его простить). Наконец, в 1917 году дело старшего брата до-423
вершил младший, Владимир Ульянов-Ленин, в целях «коренных переломов
общественного устройства» распорядившийся о «чрезвычайных мерах» по отношению к Николаю II, вместе со всей семьёй расстрелянного, дабы обеспечить
надёжную гарантию против реставрации монархии. Цитируемые несогласным с
ними Чернышевским либералы оказались пророчески правы: такой «демократизм» ведёт к «гибели для свободы».1 И как бы ни потешался Набоков над «шу-товскими играми» Чернышевского, отследив эту тему до каторжных мест и лет
(на материале так и не законченного там романа «Пролог»), – его герой, никуда
не годный беллетрист и вечный неудачник, оставил, тем не менее, до сих пор
существующий след не только в российской историографии¸2 но, как показывает
