Исправим это недоразумение – вот как выглядит соответствующий отрывок в оригинале (цитируется по Долинину): «Умственное направление шестидесятых годов было провозглашено в 1855 году на публичном диспуте в Пе-1 Там же. С. 394.
2 П.А. Плетнёв (1792–1865) – известный критик и поэт, друг Пушкина, председатель-ствовал на защите диссертации Н.Г. Чернышевского, так как был в то время ректором
Петербургского университета: см. Долинин А. Комментарий… С. 339.
1 Набоков В. Дар. С. 394.
427
тербургском университете. Я говорю о публичной защите Чернышевским его
диссертации… Тесно было очень, так что слушатели стояли на окнах… Это
была целая проповедь гуманизма, целое откровение любви к человечеству, на
служение которому призывалось искусство. Вот в чём заключалась влекущая
сила нового слова, приведшего в восторг всех, кто был на диспуте, но не тро-нувшего только Плетнёва и заседавших с ним профессоров. Плетнёв, гордившийся тем, что он угадывал и поощрял новые таланты, тут не угадал и не прозрел ничего».2
То есть Шелгунов ясно даёт понять, что, если на этот раз, «тут», Плетнёв
таланта «не угадал и не прозрел», это вовсе не означает, что он, Шелгунов, готов
«с обескураживающей простотой» согласиться с подобным мнением. Судя по
вышеприведённому его восторженному отзыву, очевидно, что это не так; и приходится, увы, констатировать, что мы присутствуем при суде неправом, когда
свидетельства нежелательного очевидца Шелгунова не только замалчиваются, но и, – невозможно было замолчать, – что слушатели «были в восхищении.
Народу навалило так много, что стояли на окнах», но как он это комментирует!
Цитируем: «“Налетели, как мухи на падаль”, – фыркал Тургенев, который, должно быть, чувствовал себя задетым, в качестве “поклонника прекрасного”, –
хотя сам был не прочь мухам угождать».3
Тургенев на диспуте не присутствовал, а жил в это время в своём имении и
диссертацию Чернышевского прочел только два месяца спустя, в июле. Оценим
изобретательность Набокова: он скармливает читателю сочинённых им «мух», приписав их Тургеневу, – и его же попрекая за угождение этим «мухам». Правда, Тургенев, хоть и действительно повинный порой в угождении презренным
«мухам», то есть так называемым «новым людям» (один Базаров чего стоит), по
прочтении диссертации Чернышевского с писателем Сириным оказался солида-рен, в письмах друзьям утверждая, что это «гадкая книга», «мерзость и наглость
неслыханная», «поганая мертвечина» и т.п.4 Нам здесь, однако, важно подчеркнуть, что когда Набоков соблазняется какими-то сомнительного свойства уловками или высказываниями, он предпочитает прятаться за чью-то спину, переводить стрелки на кого-то другого, будь то вымышленный Страннолюбский или
всем известный «парнасский помещик» Тургенев.
Приступая к изложению основных тезисов диссертации Чернышевского, (сначала пересказывая их по Волынскому, а затем сокращённо цитируя Шелгунова, но ни на того, ни на другого не ссылаясь),1 Набоков предварительно
2 Долинин А. Комментарий… С. 339.
3 Набоков В. Дар. С. 394.
4 Долинин А. Комментарий… С. 339-340.
1 А.Л. Волынский (1863–1926), литературный критик, автор монографии «Русские
критики (1896), в которой он оспорил утилитарную эстетику Чернышевского. См. об
этом подробнее: Долинин А. Комментарий… С. 269, 339-340.
428
замечает: «Как часто бывает с идеями порочными, от плоти не освободив-шимися или обросшими ею», – они несут в себе самый «физический стиль»
их носителя, даже самый «звук его … голоса», то есть непосредственный от-печаток его личности: «Прекрасное есть жизнь. Милое нам есть прекрасное, жизнь нам мила в добрых своих проявлениях… Говорите же о жизни, и только о жизни…»,2 и т.п. По Чернышевскому, заключает биограф: «Искусство, таким образом, есть замена, приговор, но отнюдь не ровня жизни, точно так же
как “гравюра в художественном отношении гораздо хуже картины”, с которой
она снята».3 Во избежание сомнений в трактовке Набоковым позиции Чернышевского, сошлёмся на недвусмысленную цитату из первоисточника:
«…произведение искусства никогда не достигнет красоты или величия действительности».4
Очень легко, знакомясь с приведёнными в тексте примерами из поэзии или
живописи, согласиться с автором, что, «борясь с чистым искусством, шестидесятники, и за ними хорошие русские люди вплоть до девяностых годов, боро-лись, по неведению своему, с собственным ложным понятием о нём … и Чернышевский … воевал – поражая пустоту».5 Тем не менее, упрекать представителей нового, формирующегося сословия в «неведении» и «ложных понятиях» о
чистом искусстве очевидно неуместно, коль скоро, по понятным причинам, им
приходилось отстаивать своё место в российском обществе в вопросах гораздо
более для них актуальных, нежели постижение абсолютных и вечных ценностей
высокого искусства «по Набокову». В том числе, среди прочего, разночинная
интеллигенция отстаивала и своё право на свою, гражданскую линию в русской
