только формируются. Отсюда – выраженные симптомы моральной раздвоенно-сти, скептического отношения к существующим правовым, этическим и эстетическим нормам, разного рода психических отклонений, склонности к насилию и т.п.
Если эти явления происходят на фоне нарастания конфликта между плохо совместимыми культурами, одна из которых является господствующей, неудовлетво-рённые социальные ожидания маргинальных групп могут привести к движениям
протеста и появлению лидера, который возглавит борьбу за те или иные, вплоть
до самых радикальных, социальные и политические изменения.
История не знает сослагательного наклонения, но Набоков, возможно, был
прав, предполагая, что останься Чернышевский в родном Саратове, унаследовав
от отца, как было принято, его приход, он «достиг бы, поди, высокого сана»1 и
был бы добрым пастырем своим прихожанам, удовлетворяя свойственную ему
потребность в служении Богу и людям вполне традиционным образом. Так или
иначе, но именно несправедливость, постигшая добросердечного и старатель-ного протоиерея Гавриила, послужила причиной того, что «Николе было решено дать образование гражданское», и это не могло не сопровождаться трав-мой, бросавшей тень незаслуженной отцом обиды на новую для любящего сы-на стезю – светской жизни в холодном, чуждом, столичном Петербурге.
Описание наблюдательным автором примет деформации личности ещё
очень юного, инфантильного и эмоционально крайне уязвимого Николая Гавриловича в новых, непривычных для него условиях, предельно красноречиво и
служит прекрасным материалом для понимания зарождения и развития его
маргинальных черт: «…вот, уже студентом, – сообщается читателю, – Николай Гаврилович украдкой списывает: “Человек есть то, что ест”»,2 – украдкой, так как даже предположительная возможность какого бы то ни было приятия
этой вопиюще примитивной максимы Фейербаха кощунственна по отношению
к самому духу полученного семинаристом воспитания, и став студентом, он
пока только тайно пробует приобщиться к ней. «“Будь вторым Спасителем”, –
советует ему лучший друг, – и как он вспыхивает, робкий! слабый!»,3 – точно
и кратко, отбирая самое необходимое из дневниковых записей Чернышевского
конца 1848 и мая 1849 года, биограф даёт исключительно ёмкую и одновременно парадоксальную характеристику личности, сочетающей низкую само-оценку с непомерными, на грани мегаломании, претензиями.
Начав сомневаться в привычной чуть ли не с детства системе ценностей, Чернышевский обнаруживает склонность к кардинальному её пересмотру: «Но
“Святой Дух” надобно заменить “Здравым смыслом”. Ведь бедность порождает
1 Там же. С. 371.
2 Там же. С. 372.
3 Там же. С. 372-373; см. также: Долинин А. Комментарий… С. 295.
435
порок… Христос второй прежде всего покончит с нуждой вещественной», а проповедовать нравственность – это уж потом.1 В логике этого рассуждения – поразительный своей ментальной акробатикой эффект двойного (и чреватого смер-тельным, для целей руководящей идеи, исходом) сальто в сознании недавнего семинариста; с одной стороны, он выворачивает наизнанку своё восприятие действительности – с религиозного, идеалистического на примитивное, вульгарно
материалистическое, а с другой – умудряется, игнорируя всем известный опыт
истории человечества, полный войн и разного рода раздоров и преступлений, приписать природе человека некое исходное, то есть очевидно идеалистическое, доброе начало. «И странно сказать, но … что-то сбылось, – да, что-то как будто
сбылось. Биографы размечают евангельскими вехами его тернистый путь».2
Невольно признавая, что судьба Чернышевского отмечена печатью евангельского мессианства, биограф, однако, явно задаётся целью дезавуировать, обес-ценить жизнетворческие усилия своего антигероя представить себя подобием
«второго Христа», изображая их как нелепые и зряшные потуги, как циклическое повторение неких, вхолостую работающих «тем», как бессмысленные их
вращение по замкнутому, порочному кругу. Тем не менее, вопреки заявленной
автором концепции, само содержание и логика повествования биографии Чернышевского противоречат этому. Мы имеем дело не с набором случайных
«тем», а с одной, главной темой –
рассматривать иначе как подлинное призвание Чернышевского, столь же подлинное, как бы к нему ни относиться, сколь подлинным призванием Набокова
была
одной сверхценной идее (она же – тема, и она же – цель). Всё остальное было ей
подчинено, в неё включено, более или менее структурно-иерархически в ней
как-то располагаясь, нацеливаясь на стратегию и тактику и нащупывая конкретные методы и средства её реализации.
