прорываться к достижению «блага народа», и она мощно, как в узкий тоннель, втягивала российскую историю в злую, целенаправленную
революцией.
Если набоковское «упражнение в стрельбе» попробовать изобразить графически, то, целясь в «эстетику» Чернышевского, стрелок заведомо не мог попасть «в яблочко» этого, заряженного революцией, тира, поскольку там, в центре его, находилось «общее благо»; и только самый далёкий, внешний концен-трический круг – круг «эстетики» – мог насмешливо отозваться на эту пальбу
эхом базаровского: «Аркадий, не говори красиво!».
Барьер взаимонепонимания, взаимной слепоты – остался здесь непреодолимым. Чернышевский мечется: то он, «отстаивая общинное землевладение с
точки зрения большей лёгкости устройства на Руси ассоциаций … готов был
согласиться на освобождение крестьян без земли»,3 то, напротив, возмущается:
«Величина выкупной суммы! Малость надельной земли».4 И как же реагирует
на обсуждение этих важнейших, критических тогда вопросов русской жизни
1 Набоков В. Дар. С. 383; см. также: Долинин А. Там же. С. 313, 315.
2 Набоков В. Там же. С. 386; см. также: Долинин А. Там же. С. 322-323.
3 Набоков В. С. 405.
4 Набоков В. Там же. С. 406.
438
писатель Сирин, по России безысходно ностальгирующий? «Искры брызнули
из-под нашего пера на этой строке. Освобождение крестьян! Эпоха великих
реформ! В порыве яркого предчувствия…» – издевается он над неумеренными
восторгами двадцатилетнего, 1848 года, Чернышевского, щеголяющего, в своём дневнике, цитатой из крылатой латиницы: «Рождается новый порядок веков».1
Но не таков биограф, описывающий атмосферу тех лет, – он указывает
лишь на пошлые уличные приметы: «Дозволено курить на улицах. Можно не
брить бороды. При всяком музыкальном случае жарят увертюру из “Вильгельма
Теля”» – и так далее, в том же отрезвляюще-пародийном духе.2 Такое впечатление, что нас упоённо развлекает залихватский stand-up’ист. И в самом деле, если
кому-нибудь непонятен смысл происходившего в роковые 1840-е – 1850-е, то
вот он, напрямую писателем Сириным объяснённый: «Под этот шумок Россия
деятельно готовит материал для немудрёной, но сочной салтыковской сатиры»
– только и всего.3 То есть в реформах, выстраданных Александром II и его
окружением (в которое входил, среди прочих, и дед Набокова, Дмитрий Николаевич Набоков, с 1878 но 1885 год бывший министром юстиции), чуткий слух
внука своего деда, без преувеличения положившего на эти реформы «животы
своя», улавливает лишь какой-то «шумок», пригодный разве что для алхимической перегонки его в грубые поделки злободневной сатиры. Такое же, в
высшей степени специфическое для тех лет явление, как нигилизм, Набокову
представляется не более, нежели странной «новой ересью», и он с бездумной
лёгкостью удовлетворяется его поверхностно-оценочным определением в словаре Даля, не утруждая себя попыткой понять глубокие, но и очевидные, прямо-таки выходящие на поверхность социального разлома причины этого ментального феномена.
Всё это совсем не забавно и не оправдывает безудержно ёрнического то-на, каким ведётся повествование, учитывая, что речь идёт не о какой-то симу-ляции или моде на «либерализм», а о сознательных и подлинных попытках
проведения реформ, благотворных и необходимых русскому обществу, ока-завшемуся, однако, прискорбно к ним не готовым, – ни в «верхах», ни в «ни-зах», – не созревшим достаточно для цивилизованного общественного договора на основе разумного компромисса. Такие обнаружились нагромождения
социальных и ментальных препятствий и противоречий, что под их грузом
суждено было погибнуть всем, кто обретался тогда в Российской империи: властям предержащим, либеральной культурной элите, разнородной разно-1 Там же. С. 405.
2 Там же.
3 Там же.
439
чинной интеллигенции, просто рядовым мещанам и, наконец, крестьянству –
несчастному, малограмотному, ещё далеко не осознавшему и не освоившему
новоявленную свою свободу. Знамя же Чернышевского уцелело в этих исторических перипетиях именно потому, что соответствовало незрелости разночинного сознания относительно целей, методов и средств построения желательного человеческого общежития, чем и воспользовались впоследствии новые хозяева жизни.
Сам же Чернышевский реформами был разочарован, потому что хотел
всего и сразу, как и его нетерпеливые последователи-народовольцы, бомбами
призывавшие светлое будущее. «Окончательное разочарование [Чернышевского], – констатирует автор – наступает во второй половине 58 года».1 Его
взгляды, выражаемые в экономических и политических статьях, становятся
