Но, – настойчиво продолжает вещать профессор, – даже и не в этом главная ошибка автора: «Главная его ошибка в том, к а к (разрядка в тексте –
разбирался в вопросах поэзии, чем современный молодой эстет. Совсем не
важно…» – втайне иронизирует, изображая его, автор, – по тому же поводу
относительно философии.1 Приходится констатировать, что Набоков поддаётся здесь соблазну дурного вкуса намеренной подтасовки, граничащей с бессмысленным фарсом. Нелепо доказывать, что Руднев и другие редакторы прекрасно отдавали себе отчёт в том, что Чернышевский «хуже разбирался» в литературе, философии и т.п., нежели «молодой эстет» Годунов-Чердынцев. Однако совершенно невозможно ставить вопрос о причинах и характере этих
различий без привязки к координатам времени и социально-исторических обстоятельств, то есть специфики, игнорируемой Набоковым, но признаваемой
его оппонентами, «эпохи». Поэтому критическая позиция маститого «профес-2 Набоков В. Дар. С. 462.
3 См. в переводе на русский язык: Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М., 2003.
1 Набоков В. Дар. С. 462.
485
сора», а вместе с ним и журнальной редакции, предстаёт в данном случае совершенно справедливой.
Современники Сирина, русские интеллигенты разночинного происхождения, в отличие от аристократа Набокова прошедшие через совершенно иной
жизненный опыт, как нельзя лучше понимали и чувствовали, почему, почти
век назад, выйдя из «семинаристов», аристократических условий для жизни и
образования не имея, в очень сложную, противоречивую «эпоху» Чернышевский испытывал, как, впрочем, и многие другие, крайние трудности в попытках разобраться в общественных, эстетических и прочих других, гуманитарно-го характера, вопросах. И действительно, без какой-либо иронической авторской подоплёки, а вполне в согласии с элементарной логикой реальной «эпохи», – следует процитировать от имени «профессора»: «…важно то, что, каков
бы ни был взгляд Чернышевского на искусство и науку, это было мировоззрение передовых людей его эпохи, неразрывно к тому же связанное с развитием
общественной мысли, с её жаром», и только концовку этой цитаты – «и благо-творной деятельной силой»2 – придётся отнести к горькой и оправданной историческим опытом иронии, не забывая, однако, что за этот опыт несла ещё
большую ответственность (что признавал и Набоков) вторая – и доминиро-вавшая в российском социуме – сторона. «Вот в этом аспекте, при этом единственно правильном свете, строй мыслей Чернышевского приобретает значительность, далеко превышающую смысл тех беспочвенных, ничем не связанных с эпохой шестидесятых годов доводов, которыми орудует господин Годунов-Чердынцев, ядовито высмеивая своего героя»3 – не слишком хотелось, но
пришлось цитировать до конца эту длинную фразу, логика которой ставит Годунова-Чердынцева в ситуацию, напоминающую ту самую унтер-офицерскую
вдову.
Следующий грех, в котором «профессор», олицетворяющий мнение журнальной редакции, обвиняет биографа Чернышевского, – издевательство не
только над его героем, но и над своими читателями, которых он, профессор, выставляет такими недалёкими и примитивными, что впору вчинить иск не автору, а ему за оскорбительную оценку средне-читательского интеллектуального потенциала. Возможно ли, чтобы опытные редакторы «Современных записок», хорошо и давно знакомые и с писателем Сириным, и с образовательным уровнем эмигрантского читателя, предъявляли бы автору такие претензии? Это чистая напраслина, и вряд ли читатель «Дара» затруднялся в понимании того, как
и когда и по каким причинам автор четвертой главы то иронизировал над своим
героем, так или иначе отмечая дефекты его мировоззрения, то осуждал действия
2 Там же.
3 Там же.
486
властей, не менее порочные и нелепые в попытках силовыми приёмами запре-тить то, что требовало осмысления и необходимых социальных преобразований.
Нарочито оглупляя всех действующих лиц своей рецензии, Набоков ло-мится в открытые двери, тщась доказать само собой разумеющееся и выдать
свою авторскую позицию за якобы уникально находящуюся «над схваткой», по модели, заимствованной им у Флобера, но, явно переборщив в этом своём
стремлении, оставляет лишь чувство недоумения и избыточного давления на
читателя. И без этих натужных усилий ясно, что автор – коль скоро он автор –
и есть тот бог, который, в своём произведении, присутствует «всюду и нигде».1 Похоже, что болезненность восприятия тематики этой главы редакцией
журнала сослужила Набокову плохую службу, побудив его к выпадам, в которых обычно свойственные ему чувство меры и вкус явно изменяли ему. Тем не
менее, «на чьей же стороне господин Годунов-Чердынцев в своём походе на
