мира при нашем внутреннем участии», однако – тут же сетует он – всё это только
символы, символы, которые становятся обузой для мысли в то мгновение, как она
приглядится к ним».2 Образ всевидящего ока, якобы заимствованный Годуновым-Чердынцевым из писаний Делаланда, на самом деле, через эти отсылки, к этому
времени уже утвердился как центральный в метафизических представлениях Набокова, а примерно через год после завершения «Дара» он даже счёл нужным посвятить ему стихотворение, так и названное – «Око» (1939), – и включенное им также и
в последний, за год до смерти, составленный сборник.3
Следующий абзац поначалу сбивает с толку, так как читателю по инерции
кажется, что с ним продолжает общаться Фёдор, но потом оказывается, что это
ретроактивное воспроизведение бреда умирающего Александра Яковлевича, которому, ввиду жалоб Фёдора на трудности постижения потусторонности, видимо, перепоручено задать вопрос: «Нельзя ли как-нибудь понять проще, духовно удо-влетворительнее, без помощи сего изящного афея, как и без помощи популярных
верований?».4 Под «изящным афеем» (афей или атей, от
Лаланда (1732-1807). Исторический Лаланд, как и его набоковский однофамилец, был убеждённым атеистом».5 В стихотворении «Слава» (1942), своего рода манифесте, заявленном автором в разгар Второй мировой войны, Набоков также решительно определяет себя как атеиста, во всяком случае, по отношению к последователям нормативных религиозных течений:
остаюсь я безбожником с вольной душой
в этом мире, кишащем богами.1
«Ибо в религии, – поясняет далее свой вопрос рассказчик от имени Александра Яковлевича, – кроется какая-то подозрительная общедоступность, уни-чтожающая ценность её откровений. Если в небесное царство входят нищие
духом, представляю себе, как там весело. Достаточно я их перевидал на земле».2 Таким образом иронизируя по поводу евангельского стиха из Нагорной
проповеди – «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное»,3 –
2 Набоков В. Там же.
3 Набоков В. Стихи. М., 2018. С. 275; см. также об этом: Долинин А. Комментарий… С. 506-507.
4 Набоков В. Дар. С. 466.
5 Долинин А. Там же. С. 505-506.
1 Набоков В. Стихи. С. 280.
2 Набоков В. Дар. С. 466.
3 Цит. по: Долинин А. Там же. С. 507.
491
дерзкий комментатор напрямую бросает вызов христианским ценностям.
Дальше – больше: «Кто ещё составляет небесное население? Тьма кликуш, грязных монахов, много розовых близоруких душ протестантского, что ли, производства, – какая смертная скука!», – и, дабы отвести от себя обвинения в
разнузданном кощунстве, повествователь приписывает эти вопиющие высказывания делириуму, предсмертному бреду Александра Яковлевича: «У меня
высокая температура четвёртый день, и я уже не могу читать».4
Четыре дня лежал в предсмертном бреду Николай Гаврилович Чернышевский
после того, как в ненастный день простудился, отправляя письмо неразумному своему сыну Саше. Теперь четвёртый день проходил те же испытания отец не спра-вившегося с проблемами этого мира самоубийцы Яши. Набоков называл такие совпадения контрапунктом судьбы. «Странно, мне раньше казалось, что Яша всегда
около меня…» – теперь же, на грани смерти, Александр Яковлевич, наконец, осво-бодился от наваждения Яшиного призрака, и он кажется ему «чем-то земным, связанным с самыми низкими земными ощущениями, а не открытием небесной Америки».5 И как же прав был Фёдор, оберегая себя от подобного наваждения и откла-дывая встречу с покойным отцом за пределы посюсторонней действительности.
Приходится только дивиться, как, под прикрытием предсмертного бреда
своего персонажа, русский аристократ православного вероисповедания В.В.
Набоков подвергает беспощадному разоблачению самые основы религиозного
мировосприятия: «Искание Бога: тоска всякого пса по хозяину; дайте мне
начальника, и я поклонюсь ему в огромные ноги. Всё это земное. Отец, директор гимназии, ректор, хозяин предприятия, царь, Бог».6 И снова, как подсказывает читателю Долинин, повторяется «перекличка с предсмертными словами
Н.Г. Чернышевского: “Странное дело – в этой книге ни разу не упоминается о
Боге”», – Александр Яковлевич тоже вдруг осознаёт: «А я ведь всю жизнь думал о смерти, и если жил, то жил всегда на полях этой книги, которую не умею
прочесть»; Цинциннату, если вспомнить, тоже странный библиотекарь приносил какие-то старые томики на непонятном языке, – все эти параллели задей-ствованы в последних русскоязычных романах Набокова как символ непознаваемой для человека «книги» его жизни.1
Так и умер Александр Яковлевич, в глубоком разочаровании агностика отринув веру в Бога: «Ничего нет. Это так же ясно, как то, что идёт дождь». «А
между тем, – с нового абзаца, – за окном играло на черепицах крыш весеннее
