«избавиться от самого себя» (а если начистоту – то не от себя, а от Люси-Валюси; от себя, при «могучей сосредоточенности на собственной личности», Набоков избавляться не умел).
По мнению Бойда, после написания романа «ностальгия по Люсе полностью исчезла».1 В 1970 г., в предисловии к американскому изданию «Машеньки», Набоков утверждал, что ни разу её не перечитывал и даже не заглядывал в
свой первый роман, когда, четверть века спустя после его публикации, писал
автобиографию,2 в которой он, впрочем, отметил, что, хотя книгу он считает
«неудачной», но ностальгию она «утолила».3 Набоков запамятовал: 24 июня
1926 г. он писал Вере: «…перечитал «Машеньку» (понравилось)».4 Понравился роман и читателям, едва ли не сказать – зрителям: он очень театрален, автор
ещё не вполне отошёл от «Морна», и, местами, покоряюще обаятелен. Перифе-рийные персонажи – Клара, танцоры, Подтягин, хозяйка пансиона – хотя и связаны, иногда даже и напрямую, коротким поводком, с эпицентром важнейших
2 Набоков В. Машенька. С. 97.
1 ББ-АГ. С. 602.
2 Набоков В. Предисловие автора к американскому изданию. В. Набоков. Собр. соч. в 4-х
т. Т. 1. С. 7.
3 ВН-ДБ. С. 200.
4 Набоков В. Письма к Вере. С. 125.
74
смыслов происходящего с героем, но и сами по себе, как таковые, выписаны
автором любовно и живут, в самом деле, каждый на свой лад, призрачной жизнью, с постоянно идущими мимо поездами, с бесплодными разговорами о России. Но как же выдаёт себя, невольно, автор, только в беловике, запоздало, дога-давшийся сменить название «Счастье», поменяв его на «Машеньку».
Роман вышел в марте 1926 г. и был тепло принят эмигрантской критикой. Значит, удалось? Что, в таком случае, побудило Набокова в конце того
же года вернуться к той же теме, с вариациями тех же коллизий. Героиня его
«Университетской поэмы» – некая Виолета (так у автора – с одним «т»), место действия – Кембридж. Виолета сетует на то, что ей уже двадцать семь
лет, но она одинока, – студенты ухаживают за ней, а потом бросают, уезжают. Герой поэмы, её новый знакомый, русский студент, в конечном итоге по-ступает с ней так же. И только в начале его поверхностного и непродолжи-тельного влечения к Виолете, по весне, катая её в лодке по Кему, он вдруг воображает, что:
И может быть, не Виолета, и в смутной тишине ночной
другая, и в другое лето, меня ты полюбила снова, в другую ночь плывёт со мной… с тобой средь марева речного
Ты здесь, и не было разлуки,
ты здесь , и протянула руки, я счастья наконец достиг…
«Звук английской речи, – заключает Бойд, – спасает его в тот самый момент, когда он чуть было не дотронулся до пальцев своей
после «Машеньки», по его мнению, было покончено).
«Университетскую поэму» Набоков в свой последний стихотворный сборник не поместил, но датируемое 1930 годом стихотворение «Первая любовь»
там, как ни странно, есть. В этой публикации – пугающе неприязненная и даже
адресно угрожающая (Люсе?!) трактовка памяти о своей первой любви. Если в
первых двух четверостишиях он вспоминает «твой образ лёгкий и блистаю-щий», которым «благоговейно» дорожит, то в третьем – хоть и «счастливо я
прожил без тебя», но «думаю опасливо: жива ли ты и где живёшь». Чего опаса-ется Набоков? Чем может угрожать ему память о первой любви? Объяснению
посвящены три последних четверостишия. Для убедительности приведём их
полностью:
Но если встретиться нежданная
судьба заставила бы нас,
меня бы, как уродство странное,
твой образ нынешний потряс.
Обиды нет неизъяснимее:
ты чуждой жизнью обросла,
5 Набоков В. Стихотворения и поэмы. М., 1991. С. 467-468.
6 ББ-РГ. С. 315.
75
Ни платья синего, ни имени
ты для меня не сберегла.
И всё давным-давно просрочено,
и я молюсь, и ты молись,
чтоб на утоптанной обочине
мы в тусклый вечер не сошлись.1
Это признание – третье звено в цепочке последовательного нарастания
негативного переосмысления образа: от предэкзаменационного стихотворения
1921 г., посвящённого В.Ш., где этому положено начало, через лукавые приёмы «Машеньки» – к откровенно мрачной и озлобленной «Первой любви».
«Но это признание, – комментирует вышеприведённые строки В. Старк, –
не противоречило ощущению неразрывной внутренней связи с нею».2 «И всё
же, – продолжает он, – она являлась ему в снах, не отягощённая своей биографией. Последний раз это случилось 9 апреля 1967 года, за полгода до смерти В. Шульгиной».3 Старк приводит три четверостишия без указания источника, в которых Набоков сетует, что «вдруг … посетила ты меня во сне», что ему
«претит сегодня каждая подробность жизни той», но что «не терзать взялась
ты мукой старой, а лишь сказать, что умерла».4
