журналисты зовут наше время “материалистическим”, “практическим”, “утилитарным” и проч.,», и целью романа, оказывается, было «наглядно показать, что мой молодой изгнанник находит восхитительную прелесть в самых обык-новенных удовольствиях, равно как и в бессмысленных на первый взгляд приключениях одинокого житья-бытья».2 Если такова была цель романа, то зачем
было отправлять «молодого изгнанника» на верную гибель? Не входя в объяснения, автор тем не менее утверждает: «Фуговая тема его судьбы – достижение цели; он из числа тех редких людей, мечты которых сбываются. Но достижение это само по себе неизменно пронизано бывает острой ностальгией.
Воспоминание детской грёзы соединяется с ожиданием смерти… “Достижение
цели” было бы, наверное, ещё более удачным заглавием романа».3
Итак, один и тот же герой в одном романе имеет две взаимоисключающие
цели. Из этого следует, что либо он страдает тяжёлым раздвоением личности, либо эти две разные цели поделены между двумя похожими, но всё же разными личностями: автора и персонажа. Что этот роман носит отчасти автобио-графический характер, очевидно, и доказывать не приходится. Представляя в
предисловии Мартына «до некоторой степени моим дальним родственником», Набоков лукавит: его герой подчас – прямо-таки раскавыченная автоцитата из
«Других берегов» или эссе «Кембридж». Например, авторское замечание, что
«герой “Подвига” не слишком интересуется политикой (в том смысле, что он
индивидуалист и не желает быть членом какой бы то ни было организации), и
в этом заключается первый из двух главных трюков чародея, создавшего Мартына»,1 оставляет чувство неловкости, поскольку эта черта характера Мартына
– чистая калька с автора, и чародейства здесь никакого нет. Однако, с другой
стороны, – и в самом главном – Набоков действительно всерьёз дистанцируется от своего героя: «Второй же взмах моей волшебной палочки значит вот что: 1 Дюбанкова О.Н. Восприятие В. Набокова в русской критике (1921–1991). М., 2008. С. 51.
2 Набоков В. Предисловие автора к американскому изданию // В. Набоков. Собр. соч. в
4-х т. Т. 2. СПб., 2010. С. 277.
3 Там же. С. 279.
1 Набоков В. Предисловие автора. С. 279.
177
ко множеству даров, которыми я осыпал Мартына, я умышленно не присоединил таланта. До чего легко было сделать из него художника, писателя; как нелегко было удержаться от этого и в то же время одарить его изощрённой чувствительностью, которая обычно свойственна твари творческой; как жестоко
было не позволить ему найти в искусстве – не убежища … но
Эти откровения семидесятилетнего Набокова помогают понять, зачем понадобился ему же, но тридцатилетнему, «трюк» наделения Мартына собственным, равнодушным отношением к политике, и, напротив, с какой целью он, размахивая «волшебной палочкой», объявил о лишении своего героя творческих способностей, оставив, однако, ему свою же «изощрённую чувствительность», с которой теперь неизвестно что делать, если нет возможности творчески её реализовать. Если учесть, какое воздействие оказывает на Мартына
«неизъяснимо обворожительная», но при этом «взбалмошная и безжалостная
кокетка» Сонечка, а мать к тому же осмеливается вступить во второй и не-одобряемый сыном брак, то что же ему остаётся, как не кинуться на заведо-мую амбразуру. Всё это нужно было для создания стерильных условий иначе
совершенно бессмысленного поступка – Мартына никто и ничто не держит, ради чего стоило бы воздержаться от самоубийственной тяги (в отличие от
автора, успешно реализующего себя в творчестве и защищённого любовью
близких). Мартын – это тот лишний «раб на галере», которого Набоков вместо
себя бросил в набежавшую волну ностальгии. Жертва, подтверждающая порой
декларируемую автохарактеристику: «Я очень добрый человек, но не очень
добрый писатель».
«Подвиг», так же как «Машенька», выпадает из ряда романов, целенаправленно ведущих к «Дару» поиском модели идеального Творца. В «Машеньке» Ганин – раб-избавитель от ностальгии по первой любви, в последний
момент, в финале, неожиданно отправленный подальше от неё, в принуди-тельную ссылку. Точно так же в «Подвиге»: герою приходится обречь себя на
гибель, чтобы спасти своего создателя от клинической силы ностальгии. Автору здесь не до того, чтобы копаться в тех или иных достоинствах или недостатках творческой личности, лелеющей уподобиться «антропоморфному божеству». Роман не о том,
(якобы, добавим от себя) им
выжить, но ещё и
