жизни он может, только пожертвовав ею, волей автора уйдя в никуда. Для
2 Там же. С. 280.
178
иного читателя – волей неубедительной: если апология «романтического века»
находит своё выражение в почти неприкрытом самоубийстве молодого, здорового, обаятельного и несомненно обладающего творческим потенциалом героя
– реализован он или нет, – то что это за апология! Воинствующая гордыня неисправимого индивидуалиста, страдающего неустранимым импринтингом болезненной тоски по родине, магнитом, влекущим в запретную, смертью мече-ную зону, – только этим одним можно объяснить камлание, гнавшее автора
совершить это жертвоприношение.
А теперь пройдёмся ещё раз по читанному уже, разумеется, тексту, про-веряя предложенную гипотезу во всех подробностях и оттенках. С двумя
упреждениями: во-первых, хотя «Подвиг» – роман, а не автобиография, но и
на него, как и вообще на всякий текст, распространяется в высшей степени
справедливая рекомендация М. Маликовой – «выбора сложной читательской
позиции – оппозиционности по отношению к “авторской тирании”».1 И во-вторых: тех, кого интересует мифологическая основа «Подвига», придётся пе-реадресовать в совершенно другое русло трактовки этого романа, исключительно, и может быть, даже избыточно полноводное.2 Нам бы – до Мартына-человека добраться, человеком Набоковым сочинённого, а то «сквозь витражное окно» изощрённых филологических изысков, да под завалами расписных
фольклорных одеял со страшными Индрами и героико-трогательными Триста-нами, Л. Леви-Брюлем и М. Элиаде и другими многими авторитетами удосто-веренных, – его, бедного Мартына, а заодно и автора, уже как-то и не видно, и
непонятно – с чего это они взялись подражать всем, начиная с Одиссея и до
покорителей Эвереста, восславленных визионерами «романтического века».
Роман этот, признаем, подлинная наживка для филологической охоты, но и –
дымовая завеса. И желательно узнать – а что за ней, какая правда. За правду
или за дымовую завесу поплатился герой жизнью.
Роман очень растянут, и читать его изнурительно: автор просмаковал те-му до малейших нюансов, так что «душа разрывается» на всю исповедальную
катушку. Но в то же время при желании его легко свести почти до дайджеста
размера истории болезни, так как все вызвавшие её факторы функционально
очень чётко распределены и взаимосвязаны.
Начнём с Эдельвейсов: эта родственная связь работает сразу для нескольких целей. Во-первых, она даёт возможность Мартыну в эмиграции обосно-ваться в Швейцарии, где сама природа постоянно напоминает ему пейзажи
загородного дома в России: «Вдруг, с непривычным ещё чувством, Мартын
вспомнил густую еловую опушку русского парка сквозь синее ромбовидное
стекло на веранде … его поразил запах земли и тающего снега, шероховатый
1 Маликова М. Набоков: Авто-био-графия. С. 17.
2 См. напр.: Дмитриенко О. Сквозь витражное окно. СПб., 2014. С. 60-87.
179
свежий запах, и еловая красота дядиного дома»1 – это сразу по приезде. Летом
того же, первого года, «Мартын … продолжал путь, любимую свою прогулку, начинавшуюся деревенской дорогой и тропинками в еловой глуши… Меж тем
на душе у него было сумбурно, и чувство, не совсем понятное, возбуждали такие вещи, как дачная прохлада в комнатах … еловые лапы на синеве неба».2 После первого семестра в Кембридже: «То первое рождественское возвращение, которое его мать запомнила так живо, оказалось и для Мартына праздником.
Ему мерещилось, что он вернулся в Россию, – было всё так бело, – но, стесняясь
своей чувствительности, он об этом матери тогда не поведал... Да, он опять попал в Россию. Вот эти великолепные ковры – из пушкинского стиха...».3
Далее: состоятельный и щедрый дядя Генрих Эдельвейс оплачивает учёбу
Мартына в Кембридже, давая возможность автору использовать свой автобио-графический опыт для описания жизни Мартына в Англии. Кроме того, Набоков назначает дядю Генриха нарочито анекдотическим выразителем идей
Шпенглера, Мартыном (и автором) не разделяемых: «А дядя Генрих … с ужасом и отвращением говорил о закате Европы, о послевоенной усталости, о
нашем слишком трезвом, слишком практическом веке».4 Этим обуславливает-ся атмосфера противостояния, взаимного неприятия в отношениях между
Мартыном и дядей Генрихом, заряженная эффектом выталкивания героя в
нужном автору направлении, – это не тот дом, в котором Мартын может при-житься.
Наконец дядя Генрих женится на матери Мартына, и герой в связи с этим
«спрашивал себя, как же теперь с нею встретится, о чём будет говорить, удастся ли ему простить ей измену. Ибо, как ни верти, это была несомненно измена
по отношению к памяти отца, – а тут ещё угнетала мысль, что отчимом является пухлоусый и недалёкий дядя Генрих».1 Всё это отталкивает героя, даёт
ему ощущение, что он как бы лишний в этом новом семейном треугольнике.
