Точно так же, признавая принудительную субъективацию навязчивого долга в сценарии тщетных попыток реституции - сценарии, который слишком идеально выражает воображаемые условия этого долга, чтобы субъект мог даже попытаться его реализовать, - долга, давление которого эксплуатируется субъектом вплоть до бреда, - Фрейд достигает своей цели. Эта цель состоит в том, чтобы заставить субъекта заново открыть для себя - в истории недостатка деликатности его отца, его брака с матерью субъекта, "бедной, но красивой" девушки, его омраченной любовной жизни, отвратительных воспоминаний о благодетельном друге - заново открыть в этой истории, вместе с роковой констелляцией, которая руководила самим рождением субъекта, пробел, который невозможно заполнить, символический долг, о неуплате которого извещает его невроз.
Здесь нет и следа обращения к благородному призраку какого-то изначального "страха", ни даже к мазохизму, который было бы достаточно легко заклеймить, ни тем более к навязчивому контрфорсингу, пропагандируемому некоторыми аналитиками во имя анализа защит. Сами сопротивления, как я уже показывал в другом месте, используются так долго, как это возможно в смысле прогресса дискурса. И когда приходит время покончить с ними, конец наступает именно в присоединении к ним.
Ведь именно таким образом Крысолову удается ввести в свою субъективность свое истинное посредничество в виде трансферентной формы воображаемой дочери, которую он приписывает Фрейду, чтобы через нее получить брачную связь с ним, и которая открываетемусвое истинное лицов ключевом сне: смерти, смотрящей на него своими горькими глазами
Более того, если именно с этим символическим договором закончились уловки рабства субъекта, то реальность, похоже, не подвела его в завершении этих брачных уз. А сноска 1923 года [p. 249], которую Фрейд посвятил в качестве эпитафии этому молодому человеку, нашедшему в рисках войны "конец, который ждал стольких молодых людей, на которых возлагалось столько надежд", завершая тем самым дело со всей суровостью судьбы, возвышает его до красоты трагедии.
Чтобы знать, как ответить субъекту в анализе, необходимо прежде всего узнать, где находится его эго - эго, которое сам Фрейд определял как эго, сформированное из вербального ядра; иными словами, узнать, через кого и для кого субъект задает свой вопрос. До тех пор, пока это не будет известно, будет существовать риск непонимания относительно желания, которое должно быть признано, и относительно объекта, к которому это желание обращено.
Истерический субъект захватывает этот объект в изощренную интригу, и его эго оказывается в роли третьего лица, при посредничестве которого субъект наслаждается тем объектом, в котором воплощен его вопрос. Одержимый субъект затаскивает в клетку своего нарциссизма объекты, в которых его вопрос эхом отдается в множественных алиби смертных фигур, и, подчиняя их пьянящую акробатику, адресует свою двусмысленную дань уважения ящику, в котором сидит он сам, хозяин, которого нельзя увидеть или увидеть самому.
Trahit sua quemque voluptas; один отождествляет себя со зрелищем, а другой его надевает.
Для истерического субъекта, для которого технический термин "разыгрывание" приобретает буквальное значение, поскольку он действует вне себя, нужно заставить его осознать, где находится его действие. Для невротика-навязчивого состояния необходимо заставить его узнать вас в невидимом со сцены зрителе, с которым его объединяет посредничество смерти.
Поэтому, чтобы достичь деализации субъекта, необходимо понять смысл дискурса именно в отношениях между его "я" (moi) и "я" (je) его дискурса.
Но вы не сможете достичь этого, если будете цепляться за идею, что эго субъекта идентично присутствию, которое говорит с вами.
Этой ошибке способствует терминология аналитической топографии,, которая слишком соблазнительна для объективирующего ума, позволяя ему совершить почти незаметный переход от концепции эго, определяемой как система восприятия-сознания, т. е, как системы объективации субъекта - к концепции эго как коррелята абсолютной реальности и, таким образом, в своеобразном возвращении подавленного в психологической мысли, вновь открыть в эго "функцию реального", относительно которой, например, Пьер Жане упорядочивает свои психологические концепции.
Такой переход может произойти только в том случае, если не было признано, что в работах Фрейда топография эго, ид и суперэго подчинена метапсихологии, термины которой он выдвигал в тот же период и без которой новая топография теряет смысл. Таким образом, аналитики оказались вовлечены в своего рода психологическую ортопедию, которая до сих пор дает о себе знать.
Майкл Балинт тщательно проанализировал сложное взаимодействие теории и техники в генезисе новой концепции анализа и не нашел лучшего термина для обозначения проблемы, чем заимствованная у Рикмана фраза о появлении "психологии двух тел".
