Могло бы, выбери я Тимоти, но мысли продолжали вращаться вокруг плотно въевшегося в меня Эрика, и с ним я никогда не смогу выглядеть так же нелепо счастливой, какой была Рут рядом с Даррой. Никаких нежностей, никаких открытых проявлений ласки, никаких прикосновений и улыбок. Никогда. Даже наедине.
В том, что секс стал жирной точкой Эрика на мне, я не сомневалась. Я не понимала Лидера, не находила логики и последовательности в его действиях. В моменты поразительной чистоты мыслей я анализировала всё снова и снова, и каждый раз оставалась в замешательстве.
Он взъелся на меня, постоянно колол и ущипывал, затем в его голове что-то произошло — ему стало забавно, интересно, взыграл азарт, я кого-то напомнила — и он помог мне. В свойственной ему манере, но я считала тот вечер в зале со штангой и Эриком помощью с его стороны. За непроницаемой маской бурлили мысли — или чувства — и вот он относится ко мне заметно иначе. Не так, как прежде. Не так, как к остальным.
Я понравилась ему? Или ему понравилась моя увлеченность им? Это его позабавило? Он забрасывал наживку, поцеловав меня? И она сработала. Или всё началось раньше, еще со штанги, еще до того?
Ему хотелось преданную игрушку? Ему было одиноко, и он позволил себе такую слабость, но, сняв физическое напряжение, опомнился?
Всё вписывалось в одну картину, всё совпадало с всеобщим мнением об Эрике. И только шаблон разрывался на месте, где Эрик — едва не на грани истерики — выпытывал у меня, почему я его люблю. Это могло бы быть недостающей частью пазла, вот только он не убеждался в том, что его игрушка и впрямь будет преданной и глупой, ослепленная чувствами. Я могла подписаться, предложив в качестве задатка свою жизнь, под тем, что он боялся — и то очень заметно, неконтролируемо — что я его не люблю. Желай он себе игрушку, это не имело бы значения. У него есть власть, он мог бы запугать или назвать цену, но его волновало не это.
Ты достаточно амбициозна и беспринципна, чтобы выбрать этот путь для достижения успеха?
Его слова. Будь я нужна ему, как игрушка, его бы это устроило. Эрик — не первый моралист во Фракции, чтобы гнушаться шлюховатой девицы, стремящейся к успеху любой ценой.
Но в том соль, — или я просто отчаянно этого желаю — что его это не устраивало. Ему нужны были неподдельные чувства. В ответ на свои чувства? Хотелось бы. Но это ведь Эрик.
И он поставил точку. Трахнул и успокоился.
К среде я убедила себя в том, что об Эрике нужно забыть, оставить воспоминания в прошлом, безжалостно бросив их выцветать, терять краски и вкус. И именно в среду — словно услышав мои мысли — он пришел на тренировку. Привычно собранный, с руками, отведенными за спину и непроницаемой маской строгости и пренебрежения на лице. Он прошелся по залу, разглядывая, как мы в парах отрабатывали защиту от нападения с ножом. Перекинулся парой слов с Четверкой, натянувшимся до предела с его приходом, и громко скомандовал:
— Спарринг!
Запала тишина, и в дальнем углу у кого-то с металлическим грохотом вывалился из руки муляж.
Эрик пробежал глазами по растянувшимся по всему залу новичкам, отыскал меня и уперся взглядом.
— Тимоти, на ринг!
Его следующий выбор меня не удивил. Пусть я не понимала его чувств, но подлые мысли улавливала по подрагивающим уголкам губ, самодовольно и надменно растянутых в ухмылке.
— Рыжая!
Глубоко вдохнув и с силой выдохнув, я направилась к главному рингу. Голова разрывалась от невообразимой смеси мыслей и чувств. Сознание бурлило и пузырилось, в нем всплывали и тонули отдельные мысли. Обгоревшим обломком тут барахталась болезненная радость. Я хотела увидеть Эрика. Искать его нарочно – нет, но попасться ему на глаза — увидеть его самой — я хотела, нуждалась в этом физически. И сейчас тело реагировало на его появление приятным покалыванием и мягким давлением внизу живота.
Рядом с этим искрилось нерациональное чувство торжественной правоты: его беспокоила я. Его беспокоил Тимоти. Он боялся, что, отверженная им, я упаду в объятия друга? И он не знал иного способа успокоиться, кроме как заставить нас причинить друг другу физическую боль?
И над всем этим колючим холодным ветром сквозила мысль о том, что своим поступком — поступками и чувствами — я подставила не только себя. Что бы там не творилось внутри у Эрика, он стремился выковырять эмоции, опровергнуть их наличие причинением мне боли. Он хотел убедиться, что ничего не почувствует, если я пострадаю? Ему было нужно растоптать меня, использовав для этого Тимоти. Чтобы и он не был для меня спасением?
— Возьми настоящий нож.
Я очнулась от мыслей и уставилась на Эрика. Он стоял рядом с Четверкой и исподлобья смотрел на Тимоти. Тот замер, занеся одну ногу на ринг, опустил взгляд на муляж в своей руке, затем перевел его на Лидера и оглянулся на меня.
— Н-н-но, Эрик…
— Взять нож!
И холодный стальной взгляд скользнул на меня. Эрик ждал реакции. Эрик ждал крови.
— Это запрещено правилами, — тихо напомнил Четверка, тоже сверля меня взглядом.
— А я разрешаю, — отчеканил Лидер.
