Вильгельм Лейшнер был очень любезен: он встретил меня в Зальцбурге, пригласил к себе в дом и всячески выказывал мне знаки внимания. Мы провели в городе целую неделю, занимаясь оформлением бесконечного количества документов. Мой дед оказался очень интересным человеком — в его владении были и виноградники на Рейне со своим винокуренным заводом, и пастбища на заливных лугах, и стада коров молочных и мясных пород, несколько пасек и даже речные заводи, специально приспособленные для разведения королевской форели. У Васиного избранника были и гончарные мастерские, и сервисные автоцентры, и цеха по производству мебели, и даже собственная типография. Как сказал мне Вильгельм Лейшнер, Отто фон Фриденбург не просто был владельцем всего этого богатства: он всю свою жизнь досконально изучал каждое дело.
— Было такое ощущение, что он специально не давал себе ни минуты покоя: любое свободное время — когда он не при деле — раздражало его. Вот вы увидите его сказочное владение в горах: там им столько вложено — руками, мозгами, фантазией, — что диву даешься его энергии.
Мы приземлились на вертолетной площадке, с высоты птичьего полета напоминающей маленькое ровное блюдечко. Господину Лейшнеру надо было через три часа возвращаться назад, но он успокоил меня, что до отлета он успеет в общих чертах ознакомить меня с альпийским владением деда. Когда вдали показался большой дом, стоящий у подножия горы, я ахнул: было такое впечатление, что он вырос из этой горы, что он ее продолжение, а она, гора, и есть часть дома.
— Нравится? — Лейшнер был доволен эффектом, какое произвел на меня дом.
— Такое нельзя построить, такое должно само вырасти… — сказал я.
Дом был
«А ведь зто мои родственники», — подумал я и стал с большим интересом всматриваться в их черты. Дольше всего я простоял перед изображением своего деда Отто фон Фриденбурга — он тоже пристально смотрел на меня…
— Завтра вечером я за вами заеду, — сказал на прощание Лейшнер. — Думаю, вам будет интересно побродить здесь одному. Жаль, конечно, что с вами нет жены: вдвоем делать открытия интересней.
Я обошел весь дом и поднялся в спальню, о которой мне столько рассказывала бабушка.
Адам и Ева на мозаике с нежностью глядят друг на друга.
«Господи, — думал я, глядя сквозь стеклянный купол поразительной по красоте комнаты на усыпанное звездами небо, — это ведь рай, настоящий рай».
Я лег на кровать, словно сошедшую с иллюстрации к волшебной сказке, но долго не мог уснуть: впечатления дня держали меня в напряжении. Я подумал, что лучше бы, наверное, было встать и перейти в другую комнату — одному на таком широком ложе было не очень уютно. Оно словно специально было создано для того, чтобы делить его с любимой женщиной.
Точно услышав мои слова, дверь отворилась и в спальне появилась Юлька, почти голая, в одной только юбочке из пальмовых листьев, следом за нею Ежиха в ярком халатике, потом Регина, затянутая в змеиную шкуру — зеленую с золотыми крапинками. Замыкала все это шествие Сиамская кошка.
— Он любит меня, — сказала Юлька Еве. — Это точно. Я ему законная жена, в конце концов. — Она подошла к самой стеклянной стене и, подняв босую ногу, вступила прямо в мозаику.
— Он и меня любил. — Ежиха сбросила свой халатик и провела ладонью по обнаженной груди. — Он такой нежный любовник, ты ведь, Ева, сама все видела. — И она последовала примеру Юльки.
— Он не просто нежный любовник, он страстный любовник. — Прежде чем войти в картину, Регинка гибким движением освободилась от своей змеиной шкуры. — Под нами лед таял. Я бы такого не хотела упускать.
— Вот увидите, он забудет обо всех вас и останется со мной, — заявила Сиамская кошка. — Только мне надо переодеться в домашнее.
— Девочки, не спорьте. — Ева хрустнула яблоком. — Он вас всех любит. Он ведь не однолюб.
— Это он в меня, — раздалось из противоположного угла спальни. Там стоял генерал Курнышов в парадной форме и в орденах. — Я думал, что однолюб, пока не встретил Берту. — Он обнял за талию рослую девушку в кожаном костюме с длинными, развевающимися по ветру волосами.
Она помахала мне рукой, и я понял, что это моя мать.
— Ты сделал несчастной и меня, и Вику! — Мария Львовна ударила оземь хрустальный бокал, и он рассыпался на тысячу разноцветных осколков.
— Перестань, мама, папа ни в чем не виноват! — Виктория стояла в тени дерева, и я не видел ее лица. — Я сама во всем виновата, и я наказана за это. Но я не жалею. Я любила!
— И я любила! — заверила Еву Юлька. — И я! — подхватила Сиамская кошка.
— И я! — заявила Жанна.
— И даже я! — поддакнула Регина.
— Разве
И тут над ними всеми запорхал, хлопая прозрачными крыльями, ангел в виде тоненькой сероглазой девушки. Девчонки замахали руками, отгоняя ее, начался визг, шум, грохот… Я проснулся и открыл глаза. В горах гремел гром, бушевала гроза.
