Вечером, стоя у братской могилы, он комкал в руках пилотку. Со стороны казалось, солдат скорбит о погибших. А он только внешне напускал на себя скорбь, а в душе радовался. Пришел он сюда неспроста: узнать, кто убит. Но на могиле пока не было ни одной фамилии. Всего три слова на дощечке: «Вечная память героям!»
— Э-э-э, пулеметчик! — окликнул его высокий темнолицый солдат. — На носках к сержанту!
— Загорелось там, что ли, — буркнул себе под нос Зубов и принялся расправлять гимнастерку, хотя она, как и вся новая форма, ладно сидела на нем. Даже сапоги с широкими голенищами плотно облегали его икры, как будто были сшиты по специальному заказу.
Подбежав к сержанту, Зубов щелкнул каблуками, застыл в молодцеватой позе и доложил:
— Товарищ помощник командира взвода, по вашему приказанию рядовой Зубов прибыл!
— Служака, — заметил темнолицый.
А сержант Калашников был в восторге. Не «помкомвзвод», а полностью: «помощник командира взвода». Совсем иной коленкор! Слова, произнесенные солдатом, растекались медом по всему телу. Калашников любил, когда ему хорошо, четко докладывали. Неважно о чем. Пусть даже о самом распустяшном, главное, чтоб было веско, впечатляюще. Он видел в этом букву устава, «воинскую красоту» и, кто знает, может даже слышал в четких словах докладывавших своеобразную музыку.
— Назначаю вас в караул, — сказал сержант. — Третий пост, первая смена!
— У меня, товарищ помощник командира взвода, занятия с пополнением.
— Отставить.
— Это ж по приказанию командира взвода…
— Я командир взвода и знаю, что делаю, — строго, с достоинством ответил сержант.
— Вы? — опешил солдат. — Не знал… А товарищ младший лейтенант?
— Эх ты, салага, ничего ты не знаешь, — тоном начальника заговорил Калашников. — Правее высоты тридцать ноль пять — фашистский десант… Младший лейтенант Иванников ранен. — Сержант шагнул ближе к солдату. — Разведка донесла: подошла рота «эдельвейсов». Скоро опять каша заварится.
— Да ну? — удивился Зубов.
— Вот тебе и ну. Тут, брат, не до учебы…
— А у нас как? — заинтересовался Зубов. — Будет пополнение, аль может там, в тылу, и солдат больше не осталось?
Сержант приглушил голос:
— Батальон на подходе. С минометами… Только об этом ни слова. Понял?
— Как не понять: военная тайна.
— То-то, — сержант прошелся, хрустя ремнями офицерского снаряжения. — Собирайтесь.
— Слушаю, товарищ командир взвода!
Сержант заулыбался. По душе это — «командир взвода». Хотя Калашников и временно в должности, но кто знает, что будет дальше с Иванниковым. Когда вернется… А может статься, что и совсем?.. Нет, нет, он ничего плохого Иванникову не желает! Достойный офицер. И было бы хорошо, если бы его повысили. Сам же Калашников на взводе временно. Ну и что ж, что временно, все равно приятно. Сержантов в батальоне вон сколько, а кинься, кого на взвод поставить — ей-богу, некого!
Зубов понимал — обстановка складывалась в его пользу. Больше и словом не обмолвился о занятиях. Какие там занятия! Свернул шинель в скатку, надел через плечо. Не было пока винтовки, Иванников обещал выписать и почему-то не выписал. Тут одно из двух: либо в батальоне не хватает оружия, либо взводный пока не решился… Калашников поступил проще: подал Зубову свой карабин и сказал:
— Бери, а с меня и этого хватит, — и с гордостью хлопнул по кобуре с пистолетом ТТ.
Набив подсумок патронами, Зубов начал расталкивать их по карманам:
— Обстановка вон какая. Когда потребуется — сюда не добежишь.
— Для дела не жалко, — отозвался сержант.
Зубов однако не уходил, терся возле входа в расщелину, где хранились боеприпасы. Наконец осмелился:
— Гранаток бы…
— Так бы и сказал, а то мнешься, — сержант подал ему две «лимонки».
Получив запалы, Зубов аккуратно поставил их в карман гимнастерки, прищемил зажимами, как самописки.
Сержант сам вывел его на южную окраину Орлиных скал и с минуту инструктировал, как новичка. А тот слушал, разинув рот, поддакивал, но мысли у него были иные. Здесь, на южной окраине, он стрелял в Крупенкова. Уложил Серка. Бежал отсюда. И вот на тебе — опять…
— За той скалой — минометчики, — продолжал Калашников. — Стрелки ближе. А там, чуть в стороне, видишь каменный шпиль, — там четыре станковых… Понимаешь?
— Так точно!
Сержант ушел, и часовой остался один.
Черной сажей спускалась на горы ночь. Что ж, это хорошо, это ему на руку. Зубов не переставал думать об иной, вольной жизни, о той, которая через недельку-две начнется для него в Сухуми. Эта жизнь заиграет молодым вином. Ради нее, пока неведомой, но уже близкой, он готов на все.
То ли от солнца, то ли от старости глаза пастуха слезились, он не мог рассмотреть, кто там, у рощи.
— Хухут, а Хухут! Погляди, внучек, у тебя глаз острее.
Шустрый черноглазый мальчонка лет тринадцати вскочил на камень и, всматриваясь по направлению руки деда, сказал:
— Люди!
— Сам вижу — люди. А кто они? Как одеты? Уж не те ли разбойники, что вчера барана унесли?
— Вижу, вижу! — закричал мальчик. — В чем одеты, вижу!.. Солдаты они! А один в тюрбане, как турецкий паша.
— Какой паша?
— Как в «Истории» на картинке.
