Наконец, наступает некоторое улучшение. Я довольно бодро шагаю по комнате. За окном бабье лето. Я вдруг чувствую, как опостылели мне эти четыре стены! В моей голове зарождается грандиозный план: придут Дина с Сергеем, и мы пойдем на Венец, под мягкое осеннее солнце, будем любоваться с высокого берега прозрачными заволжскими далями. Сегодня я что-то особенно нетерпеливо жду их…
Наконец они приходят. Я не даю им разуться, излагаю свою идею.
— Макар, я так сегодня устала. И мне надо постирать.
— Разве это так срочно? Постирать и завтра можно.
Она уходит на кухню и оттуда отвечает:
— Ну да, буду я копить грязное белье. Потом не достираешься. — В ее голосе слышится раздражение.
Сережка стоит у порога: он настроен идти гулять, выжидает, чья возьмет.
— Сергей, разувайся, иди мой руки. Ужинать скоро будем, — непререкаемым тоном говорит Дина.
Я чувствую себя так, словно провинился в чем. Вдруг возникает мысль, в которой я боюсь себе признаться.
Нет, не может быть!
Проходя мимо зеркала, вижу свое отражение. Невольно смотрю на себя глазами Дины. Безобразно толстый, лицо малиновое… Да, она не хочет, чтобы ее видели рядом со мной. Чувствую, как в душе у меня что-то сникло.
После ужина Дина каким-то виноватым голосом говорит, не глядя на меня:
— Ну идите, погуляйте с Сергеем.
Мы с Сергеем идем на берег Волги. Но на душе — кошки скребут.
Возвратились домой. Весь вечер Дина со мной виновато-предупредительна. Избегает моего взгляда…
Никогда больше не заговаривал я о прогулках. Она — тоже. Да и самочувствие мое после короткой передышки снова ухудшилось. Наконец Ариан Павлович присылает вызов.
Провожать меня идут Дина с Сергеем и соседи. На вокзале, в вагоне, жена старается держаться в стороне, словно она здесь — случайный человек.
Я снова в Институте экспериментальной эндокринологии. Положили в терапевтическое отделение. На этот раз моим лечащим врачом оказалась Зоя Ивановна, молодая красивая женщина. Голос у нее мягкий, голубые веселые глаза смотрят приветливо и только что не скажут: я хочу помочь тебе, я знаю, как это сделать.
Давление у меня высокое, она назначает резерпин. Я отказываюсь:
— Он мне не помогает.
— Тогда уколы дибазола. — Голос ее становится еще мягче: — Если это не поможет, что-нибудь другое найдем.
— Не поможет и дибазол.
— Попробуем еще раз. — Улавливаю в голосе нотки материнской строгости, брови ее становятся тверже…
— Зачем?
— Вы сюда лечиться приехали или нас учить? — в голосе прорывается раздражение.
— Лечиться. Сначала я выполнял все назначения. Мне ничего не помогло. Делать новый заход не хочу. Если есть что-нибудь новенькое — давайте попробуем.
— Тогда уколы магнезии. — Голос у врача уже совсем обиженный, видимо, предчувствует, что и это будет отвергнуто.
— Извините. Честное слово, от магнезии у меня был колоссальнейший абсцесс, — с виноватой улыбкой отвечаю я.
Она молча защелкивает пластмассовый футляр тонометра и уходит из палаты совершенно расстроенная.
Я совсем не хотел злить это милое существо с таким певучим голосом, кроткими, добрыми глазами. Но и я же не виноват, что другие врачи уже испробовали на мне все эти лекарства.
Иду к Ариану Павловичу. Вижу, хирург не рад моему приходу.
— Ариан Павлович, что будете со мной делать?
Он отвечает с неохотой:
— В общем, надо резать. Но очень не хочется. — Тяжело вздыхает. — Повторно оперировать очень сложно. Резать по старому рубцу — там много спаек. Да и живот у тебя вон какой. Давай пока сдавай все анализы, а там видно будет. И директора института сейчас нет, она в ГДР, а завотделением в отпуске. Без них я не могу решать.
Спустя несколько дней Зоя Ивановна говорит, чтобы я готовился к очень неприятному исследованию — пневморену. У меня даже колени задрожали.
— Зояванна! — взмолился я. — Мне до операции делали, и то ничего не получилось, а сейчас там спайки…
— Больной, вы опять меня учите?
Я не знаю, как сделать, чтобы врач, которая для меня же хочет как лучше, не хмурила брови и не сжимала от досады губы.
— Зояванна, поймите меня правильно, я не строю из себя умника. И не хочу вас учить.
— Готовьтесь на завтра — и никаких разговоров.
Отправляюсь искать Ариана Павловича. Случайно встречаю его на лестнице. Рассказываю о своей беде.
— Ладно, я с ней поговорю.
— Ариан Павлович, вы забудете. Или что-нибудь помешает. Вы же знаете, как тяжело переношу я эту процедуру.
— Пошли, — сдается он.
Ариан Павлович заходит в ординаторскую, а я остаюсь в коридоре. Слышу, разговаривают на высоких нотах. Через минуту выходит Зоя Ивановна, окатывает меня гневным взглядом:
— У-у, ябеда! — Немного помолчала. Взгляд ее потеплел. — Ваша взяла. Только не надейтесь, что буду идти у вас на поводу! Скажите своему благодетелю спасибо.
