— Зоя Ивановна, пожалуйста, не думайте, что я рисуюсь или шантажирую вас. Но таково мое решение. Я имею право распорядиться собой.
— Надо бороться до последнего.
— Согласен с вами. Но цепляться за жизнь не буду. А как бы вы поступили, окажись в моем положении?
Она не отвечает, опускает глаза. Потом говорит:
— И все же надо лечиться.
— А я разве возражаю? Или настаиваю на лечении, что полегче? Я встречал таких больных, что говорили: «Пусть я лучше умру, но на операцию не соглашусь». Я же настаиваю на самом опасном лечении потому, что считаю его единственно верным.
— Одна я не могу решать. Надо мной есть начальство, от него все зависит. Я доложу о вас.
— Конечно, заставить оперировать меня — не в моей власти. Но с этим хозяйством, — хлопаю себя по животу, — я домой не вернусь. Так и скажите своему начальству.
Каждый день твержу Зое Ивановне об операции. А она боится даже думать об этом. С кем из врачей ни заговорю об операции, каждый отводит глаза в сторону, будто в чем провинился, и отвечает, что о ней надо забыть. «Если не хочешь уйти вслед за Медынцевым», — читаю на их лицах.
А вес увеличился до ста семи килограммов…
«Глупая башка, если тебе не надоел белый свет, шевели мозгами! Докажи, заставь, делай что хочешь, но вынуди врачей на операцию. Спасение только в ней. А не то расшибу твой медный лоб о лоб электрички. Мне — такому — дорога домой заказана!»
Но моя башка пока ничего лучшего не придумала, как снова идти к хирургу.
Ариан Павлович отрывается от бумаг, кивает два раза на приветствие, молча указывает рукой в сторону дивана: присаживайся. Сам откидывается на спинку стула, вытягивает длинные ноги, скрестив их под столом.
— С чем хорошим пожаловал?
— Ариан Павлович, я без вступления: когда будете меня оперировать?
Хирург барабанит пальцами по папке. Немного погодя, говорит:
— Наверно, никогда.
— Вы же сами говорили: нужна операция.
Доктор глянул на меня и снова перевел взгляд на свои длинные подвижные пальцы.
— Сначала надо испробовать другие способы лечения.
— Я понимаю, что после Медынцева вы сомневаетесь.
— Да и Медынцев вот…
— Ариан Павлович, я не боюсь.
— Зато я боюсь, — перебивает он. — Не могу я взять на себя такую ответственность. Да после Медынцева мне никто и не разрешит. — Он помолчал. — Можно было бы попытаться через живот добраться до надпочечника. Но я так ни разу еще не оперировал.
— Надо же с кого-то начинать, — хватаюсь я за эту ниточку. — Почему бы не с меня? Другого еще уговаривать придется. Ну, пожалуйста!
— Зарежу — мне твои родители спасибо не скажут. Я не бог, я только хирург, понимаешь?
— Никто никаких претензий предъявлять не будет. Я при вас им напишу и все объясню.
— Нет, не проси. Повторно оперировать нельзя! — больше для себя, чем для меня, говорит хирург.
Как же убедить Ариана Павловича?
— Мне так и так погибать. Вы не зарежете — «Кушинг» доконает. А вдруг операция пройдет удачно?
— Не-не, не проси. Ничего не обещаю.
Итак, ухожу я без конкретного ответа. Правда, с Арианом Павловичем вообще трудно вести серьезный разговор. Другой раз приготовишься к беседе, даже вопросы на бумажечку запишешь, а он все смешает и с улыбочкой выпроводит. Видимо, это у него защитная реакция от нас. Но когда хирург считает нужным поговорить с тобой, то говорит кратко и конкретно, каждую мысль выдает скороговоркой, точно бьет короткими очередями.
Боровичок приносит новость:
— А к нам в отделение индийца положили. С ожирением. Говорят, сын какого-то деятеля. Здоровущий! Сто восемьдесят килограмм.
Иностранец освоился в отделении быстро, уже на другой день он шел в холл в окружении подростков, они помогали ему нести магнитофон и транзистор. Теперь в холле целыми днями играет музыка, ходячие почти все свободное время проводят там. Зовут индийца Али. Ему двадцать три года. Пучеглазый, с тройным подбородком. Громадного роста, ноги толстенные.
— Али, как тебе здесь нравится? — спрашиваю его.
— О-о, карашо!
— А чем хорошо?
— Люди. Весело. Анекдоты русски — карашо! Га-га-га-га! — запрокинув голову, хохочет оглушительным басом, выпучив глаза и широко открыв рот с крупными зубами. Живот колышется, стул под ним скрипит по всем швам. — Соленый анекдот. Га-га-га!
— Так ты анекдоты любишь! Рассказать?
— Рассказать, рассказать. Соленый? — Али уже приготовился смеяться. — Давай, давай, — нетерпеливо подгоняет он.
Заслышав об анекдоте, женщины придвигаются поближе:
— Взялся рассказывать, так начинай.
— Давай, мы закаленные, — загалдели они разом.
Я усаживаюсь верхом на стул и выдаю анекдот с солью и с перцем.
— Га-га-га-га! — Али засучил ногами. От его хохота пол дрожит, как от канонады. Насмеявшись, продолжает рассказ:
— Я лечился… э-э Дойчланд… Как это по-русски?
— В Германии?
— Так, — коротко говорит он, кивнув головой. — Этот… э-э… вест.
— В Западной Германии?
— Так. Там — плохо.
— Почему?
