— Есть такой анекдот. Ведут двоих на расстрел. Впереди уже виднеется яма. Один говорит: «Бежим?», а другой: «А хуже не будет?» Вот и мне хуже уже не будет. В конце концов, я распоряжаюсь своею жизнью. Мне надоело это жалкое существование. Сейчас я живу лишь потому, что надеюсь на улучшение. А такая жизнь, как сейчас, не только не дорога мне — она мне не нужна! Это мне вот так, — провожу рукой по горлу, — надоело: боишься махнуть рукой, съесть лишнюю крошку, выпить лишнюю каплю. Не жизнь, а слежка за самим собой! — Я уже начинаю злиться, что не могу убедить, вынудить Ариана Павловича на операцию. Достаю из кармана письмо, где жена пишет: «Я сейчас ни богу свечка, ни черту кочерга», и молча протягиваю хирургу. Тот читает, выпятив свои узкие губы. Тяжело вздыхает. Барабанит пальцами заключительную очередь и решительно хлопает по столу ладонью:
— Ну что ж, если тебе так не терпится на тот свет, иди к директору института: разрешит — буду оперировать.
У меня гора с плеч сваливается: Ариан Павлович от своего слова не отступится.
— А где и когда я смогу к ней попасть?
Ариан Павлович минуту молчит. Потом уже обычным деловым голосом произносит:
— Уговорил. Сам пойду к ней. Постараюсь показать тебя ей.
Теперь все свободное время Ариан Павлович пропадает в читальне или у патологоанатомов. Он готовится.
По непроверенным данным, в институте не проходит ни одной пятиминутки, чтобы на ней не говорилось о моей персоне. Зоя Ивановна, докладывая о моем состоянии, всякий раз говорит в заключение:
— Снова спрашивал, когда будем оперировать.
Не только Ариан Павлович — многие врачи института ломают голову: как быть со мной и с другими, для кого повторная операция — и единственная надежда и смертельная опасность. Для института сейчас это вопрос номер один.
Несколько дней стояла такая солнечная погода, что глазам больно было смотреть в окно. А сегодня — будто солнце застряло где-то у горизонта, увязло в мягком снегу и никак не может взойти, уже скоро на «работу» (на обед) идти, а в палате — хоть свет включай. Снег идет большими хлопьями, тихо, одуванчиковым пухом опускаясь на землю, стирая четкость только что проложенных следов. На ветвях кленов, молодых березок и голубых елочек снег уже громоздится сказочными шапками.
После обеда приходит Зоя Ивановна. Она даже немного взволнована.
— Овчаров, поздравляю! Решили вас оперировать. Молодец, добились своего! Но прежде надо похудеть килограммчиков хоть на двенадцать.
— У нас, у курсантов, был девиз: наша главная задача — не похудеть! А теперь глазная задача — похудеть. Я ж говорю, что у меня давно все не как у людей.
С ее уходом в палате наступает небывалая тишина: погода такая сонливая, что убаюкала даже тех, кто страдает безнадежной бессонницей.
Проснулся, когда на улице уже зажглись фонари. Подхожу к окну. Снег все идет. В холодном свете фонарей все вокруг преобразилось, стало совсем неземным. Над бескрайним белоснежьем, сквозь колышущийся нетканый тюль бесшумно проносятся светлячки белого и желтого огня. Что из того, что это огни мчащихся автомашин — снег и ночь придали им, как и всему на свете, новую, фантастическую окраску… Что за снег! Что за чудный вечер! Людей на тротуарах становится все больше, они, обсыпанные снегом, призраками движутся в колеблющейся сетке хлопьев, будто паря в воздухе. А с мутно-черного неба все сыплет и сыплет. Этот вечер напоминает другой… Алма-Ата… Аленушка…
…Я пришел к тебе, а ты еще на работе. Твоя мама разрешила взять Иришу, и мы пошли с нею встречать тебя с работы. Пришли к твоему ателье. Чтобы скоротать время, стали играть в снежки. Ира неумелыми ручонками брала снег, отчаянно швыряла, но как-то так получалось, что весь он высыпался на нее же. Ее это не огорчало — ведь дядя Макар так визжит, так закрывается руками, убегая от нее. А я не спускал глаз с подъезда, из которого ты должна выйти.
Шел тихий пушистый снег, морозец был слабый, только-только не таяло. Зажглись фонари.
Я приготовил пару снежков. Из ателье выходят люди. А вот и ты. Прошла несколько шагов, и тут тебе в воротник угодил снежок. Ты круто обернулась и едва успела прикрыться рукой: другой снежок, ударившись о локоть, рассыпался, обрызгав лицо и пальто.
