Легко понять, что едва европейцы ступили ногой на эту территорию, они не замедлили воспользоваться замечательными ее свойствами к вящей своей выгоде. Завезли овец и коров, и те расплодились с быстротой необычайной; земля пошла нарасхват — кто из поселенцев взял 50 000, а кто и 100 000 акров — один за другим продвигались они вглубь страны, пока, спустя считанные годы, не осталось ни одного свободного акра между морем и передней линией гор, и фермы, либо для разведения овец, либо для крупного рогатого скота, не рассыпались на расстоянии 20–30 миль друг от друга по лицу этой земли на всем ее протяжении. На время ближние горные отроги задержали прилив скваттеров; считалось, что слишком много снега лежит на них в течение слишком многих месяцев в году, что овцы могут заблудиться в горах и пасти их при таком рельефе местности окажется слишком трудно, что затраты, необходимые, чтобы доставить шерсть на борт корабля, будут съедать весь доход, что трава тут слишком жесткая и кислая для овец; однако один за другим, поселенцы решались на эксперимент — и чудо что за результаты давали эти попытки. Люди забирались все дальше в горы и по ту сторону передней их цепи обнаружили весьма обширную долину, простиравшуюся между нею и следующей, куда более высокой цепью, хотя даже и она еще не была высочайшей — высочайшей была та, величественная и заснеженная, которую издалека можно было видеть с равнины. Эта вторая цепь, похоже, означала крайний предел пастушеского края; и здесь-то, на маленькой, недавно устроенной ферме, и был я принят сперва временно, подсобником, а вскорости и на постоянную работу. Мне тогда сравнялось 22 года.
Я наслаждался и самой страной, и тамошним образом жизни. Ежедневная работа состояла в том, чтобы взбираться на вершину горы, а затем спускаться по уступам вниз, на равнину, по пути убеждаясь, что ни одна овца не пересекла положенных ей для пастьбы пределов. Мне надлежало надзирать за овцами, не обязательно постоянно находясь рядом и не сгоняя их в стадо — достаточно было приглядывать, удовлетворяясь тем, что ничего худого с ними не происходит: задача не слишком сложная, ибо их число не превышало 800; а поскольку там сплошь были самки, чья жизнь сводилась к тому, чтобы кормиться, ягниться и пестовать потомство, вели они себя спокойно.
Немалое число из них я научился распознавать — к примеру, двух-трех черных, пару черных ягнят и еще несколько других, обладающих отличительными признаками, благодаря которым я мог выделить их в общей массе. Я старался разглядеть, на месте ли эти знакомцы, и если все они были тут и стадо в целом выглядело достаточно большим, я мог быть уверен, что всё в порядке. Поразительно, до чего быстро глаз научается замечать, что в стаде в 200–300 голов недостает каких-нибудь двух десятков. В моем распоряжении были подзорная труба и собака; с собой я брал хлеб, мясо и табак. Я выступал на рассвете, и уже близилась ночь, когда обход завершался, ибо гора, на которую мне приходилось взбираться, была очень высока. Зимой ее покрывал снег, и отпадала надобность следить за овцами сверху. Заметив помет или ведущие вниз по склону следы на противоположной стороне горы (там была долина с ручьем — узкий и длинный горный проход), мне полагалось двинуться по следам и отыскать заблудших; но я ни разу не видел ничего подобного — овцы всегда спускались вниз по своему склону, отчасти в силу привычки, отчасти потому, что именно на нем было изобилие корма: прошлогоднюю траву на пастбище выжгли ранней весной, как раз перед тем, как я там появился, и теперь пажить радовала глаз густой и яркой зеленью, обратный же склон никто не выжигал, и он зарос жестким бурьяном.
