Три недели провели мы, занятые этими исследованиями, и никогда еще за всю мою жизнь время не бежало так быстро. Погода стояла прекрасная, хотя по ночам было очень холодно. Мы проходили вверх по течению каждого ручья, и всякий раз ручей приводил нас к глетчеру, взобраться же на ледник не было никакой возможности, по крайней мере не имея в распоряжении более многочисленного отряда и веревок. Оставался один ручей, пройти вверх по которому я уж было собрался, но Чаубок поведал мне, что как-то утром он поднялся рано, пока я еще спал, и, пройдя вдоль этого ручья 3 или даже 4 мили, обнаружил, что дальше идти невозможно. Я давно уже пришел к выводу, что Чаубок — заядлый лжец, так что сразу твердо решил, что должен пойти туда сам; вскоре я так и поступил. Оказалось, что там не только нет ничего непроходимого, но, напротив, дорога была относительно легкой, и, пройдя 5 или 6 миль, в конце ее я увидал седловину, которая, хоть и покрытая глубоким снегом, ледником занята не была и, несомненно, являлась частью главного хребта. Никакими словами не выразить охватившую меня бурную радость. В крови моей пылал огонь ликования и надежды; но, обернувшись на Чаубока, который шел позади, я, к своему удивлению и негодованию, обнаружил, что тот повернул назад и спускается вниз, в долину, со всей скоростью, на какую способен. Чаубок меня бросил.
Я стал кричать ему вслед — на две ноты, как кличут друг друга дикари, но он будто не слышал. Я бросился вдогонку, но он, видимо, сразу кинулся бежать со всех ног, и отрыв был слишком велик. Я сел на камень и как следует обдумал создавшееся положение. Было ясно, что Чаубок намеренно попытался удержать меня от восхождения по долине, хотя нежелания следовать за мной во всех иных местах не выказывал. Что могло это значить, если не то, что я сейчас нахожусь на том единственном пути, следуя по которому можно раскрыть тайны великой горной цепи? И как поступить? Повернуть назад в тот самый момент, когда стало ясно, что я напал на верный след? Вряд ли; но идти дальше одному слишком трудно и опасно. Достаточно скверным был бы уже обратный путь к усадьбе хозяина, пришлось бы идти по скалистым ущельям без шанса на помощь товарища, случись мне попасть в беду; но пытаться без спутника продвинуться вперед на сколько-нибудь значительное расстояние граничило с безумием. Происшествия, не слишком значительные, когда у вас есть спутник (например, вывих лодыжки или падение в некое место, откуда легко можно выбраться с помощью протянутой товарищем руки и куска веревки), могут стать роковыми для одиночки. Чем больше я размышлял, тем меньше мне это нравилось; но тем труднее мне было настроиться на возвращение: я смотрел на седловину и видел, что смогу сравнительно легко преодолеть гладкий, занесенный снегом участок; мне казалось, что пройти почти весь путь от нынешней моей позиции и до самого верха не составит труда. После долгих раздумий я решил идти до тех пор, пока не упрусь в место, которое будет представлять реальную опасность, и только тогда повернуть назад. Я надеялся достичь верхней точки седловины и удовлетворить любопытство насчет того, что может находиться с другой ее стороны.
Медлить было нельзя, время уже близилось к 11 утра. К счастью, я был хорошо экипирован, так как, покидая лагерь и лошадей в нижней части долины, прихватил (по всегдашней привычке) всё, что могло понадобиться из расчета на 4–5 дней пути. Половину припасов нес Чаубок, но всю поклажу он бросил, так что, кинувшись за ним вдогонку, я на нее наткнулся. Таким образом, у меня, наряду с собственной, оказалась и его провизия. Я набрал столько галет, сколько, как мне показалось, смогу на себе тащить, а также запас табака, чая и спичек. Всё это (вместе с фляжкой, почти до горлышка налитой бренди, которую я всегда держал в кармане, боясь, как бы ей не завладел Чаубок) я закатал в одеяла, стянул сверток туго-натуго ремнями, в результате чего получился рулон примерно 7 футов в длину и 6 дюймов в диаметре. Я связал между собой концы скатки и, просунув в кольцо голову, положил ее себе на плечо. Так легче всего носить тяжелую поклажу, ибо можно давать себе отдых, перекидывая груз с одного плеча на другое. Жестяную кружку и топорик я подвесил на пояс и, закончив экипировку, приступил к восхождению по долине, гневаясь на Чаубока за его обман, но твердо решив не поворачивать назад, пока не буду вынужден.
Несколько раз я без труда переходил с одного берега ручья на другой, во многих местах был отличный брод. К часу дня я дошел до подножия седловины; в течение 4 часов поднимался вверх, из них 2 последних по насту, где идти было легче; в 5 мне оставалось минут 10 до верхней точки, и я был в таком волнении, какого, кажется, не испытывал еще ни разу в жизни. Еще 10 минут, и мне в лицо хлынул холодный воздух с той стороны перевала.
Первый взгляд. Оказалось, я вовсе не на главном хребте.
