Непривычно тихий голос брата напугал девочку. Она глянула искоса, сжала зачем-то ладони.
— Если ты не хочешь… Если ты без меня тут быть не хочешь, так я, может, останусь. Если ты…
К нему сразу вернулся насмешливый тон.
— Э, болтай напраслину, — сказал он, словно сердился на сестру. — С тобой или без тебя — все равно! Иди себе куда хочешь!
— А у тебя рубашки не будет чистой! — Настя говорила, как взрослая, ее острые плечи нервно двигались под коричневым школьным платьем. — Пойдем вместе в интернат, Стефко!
— Нашлась мудрая советчица! — махнул рукой Стефко. — А то тебе не все равно!..
Стефко отлично знал, что сестре вовсе не все равно, как он будет жить, но так уж он привык — поступать наперекор и другим и себе. Настя вздохнула и снова склонилась над книжкой, а он принялся допивать молоко.
— Мама, ты не будешь сердиться?
— А что случилось?
— Нет, ты сперва скажи, не рассердишься?
Мама засмеялась: это была обычная сыновняя хитрость, усвоенная им еще с тех пор, как он только начал говорить и понял, что есть вещи, за которые мама сердится.
— Рассказывай, рассказывай, голубчик.
— Ты сказала — купи масла, а я увидел книжку… Об Африке. Ты только посмотри!
— Ну, что же с тобой делать? Возьми деньги и пойди купи масла. Только постарайся не смотреть на книжки.
Славко вернулся из магазина. Налил себе и матери чаю, прислонил книжку к хлебнице. Читает:
«Еще в школьные годы очертания Африки всегда напоминали мне вопросительный знак». Славку весь мир кажется вопросительным знаком. И когда кто-то другой признается в таком ощущении, мальчик вдруг вспыхивает радостью — если другому удалось найти ответ, то почему же он, Славко, не может верить, что найдет? И дальше в книжке:
«Я мечтал побывать на Занзибаре и в Лагосе, в Каире и на развалинах Зимбабве, потому что уже тогда меня завораживали географические названия и атмосфера…»
— Сынок, ты снова читаешь за столом?
— Послушай, мама: «На гладко отполированных ледниками скалах я видел изображения носорогов и слонов, высеченные первобытными художниками».
— Как называется книжка? «Последние тайны старой Африки»? Когда дочитаешь, дашь мне, Славко…
Допив чай, мама вышла из кухни, а Славко так и остался сидеть с книжкой, забыв и про чай и про все на свете… Ох, этот Славко! Мама посмотрела на часы:
— Ты не опоздал на тренировку? Скоро семь. Не может быть! Скажи точно, который час?
— Без шести минут семь.
Славко вскочил.
— Ой, мама, ну почему ты раньше не сказала! Мама, где моя синяя спортивная форма? Ну та, новая… Ой, спасибо! А где… Нет, не надо, уже нашел…
На столе остается книжка, на полу — старые кеды с дыркой на подошве, не первая пара, протертая на тренировках. Мама размышляет, не пора ли их выкинуть; закрывает книжку, поправляет шпаги, поставленные в высокую деревянную подставку, как цветы в вазе. Этих шпаг, инструментов, всевозможных железок — бесконечное количество; один Славко знает, как они называются, и может разыскать что-нибудь в этом беспорядке (мама ничего не переставляет у него), если за несколько минут до ухода вдруг решает что-нибудь отремонтировать. Он часто так — спохватится в последнюю минуту, хотя можно было все заранее сделать спокойно и без спешки. Или выдумает что-нибудь неосуществимое.
Дома до сих пор смеются над Славком, который вдруг решил приспособить магнитофон для обучения во сне. Текст урока записан на пленку, вращается диск, человек спит, а текст запечатлевается в памяти… задача была в том, чтобы заставить диск вертеться всю ночь. До этого Славко так и не дошел и рад был, что, по крайней мере, не рассказал о своем изобретении ребятам, а то и они поиздевались бы…
Славка уже не было в кухне, но для мамы еще во всем ощущалось его присутствие: в привычном беспорядке на столе, в недопитом стакане чая, в книжках на полках шкафов, в фотографиях подземных пещер на стене. Она видела его задумчивое мальчишеское, еще почти детское лицо; решая задачи, он накручивал на палец прядь русых волос надо лбом, накрутит колечко, выпятит губы о чем думает? Интересно, какие мысли бродят у сына в голове? Может ли он сам оформить, высказать их? Не всегда хватает у мамы смелости спросить: «О чем ты думаешь, малыш?»
Мама рассматривает книжку, которую только что читал Славко: «…всегда напоминала мне вопросительный знак…»
Она перелистывает тетради, исписанные широким, четким почерком. Какие-то листки, разрисованные контурами известных и неизвестных континентов, на суперобложках учебников — названия книг и несколько раз «Лазурные пещеры», «Лазурные пещеры…».
Шпага. Книжка. Старые спортивные кеды на полу. Лазурные пещеры. Кольцо русых волос на пальце. Высказанные и невысказанные сомнения. Мысли, неуловимые и легкие или не по-детски тяжелые. «Мама, а ты не будешь сердиться?»
Сын.
Театр весь синий и торжественный — от росписи стен до обивки кресел. Музы, легкие, как балерины, мчатся куда-то в вечном полете с венками в розовых руках. Мраморные амуры под ложами напоминают шаловливых ребятишек, которые вырвались на волю из-под строгой опеки нянь.
