- У меня-то как раз и не получается, - Зиад угрюмо поджал губы, проводя пальцем по нарисованному туловищу в том месте, где белый пух дракона сменялся человеческой кожей. - У вас здесь не заряжаются артефакты. А без них ничего не получается.
- Это да, не заряжаются, - слегка склонил голову второй принц, соглашаясь или, возможно, сочувствуя. - А сами вы не... можете?
Зиад вздохнул, стараясь не переиграть. Кто знает, насколько те слушатели, что у него сейчас были, могут чувствовать ложь?
- Мой отец владеет только родовой магией. Довольно сильной, - Зиад занял руки перелистыванием страниц старой книги, - а вот мать нам с братом искали именно по уровню магических способностей. Отец хотел, чтобы его наследник был магом не только с родовыми способностями.
Пальцы посла оглаживали каждую найденную картинку. Рисунки действительно были удивительны - очень яркие, несмотря на прошедшие десятки лет, подробные настолько, что хотелось над каждой сидеть и долго рассматривать все детали.
- Ваш отец подбирал себе жену со способностями к магии? - неподдельное удивление в словах принца Вретенса эхом отразилось в его эмоциях.
- Да. Только он не учёл, что наша мать родит двойню, - Зиад с подчёркнутым равнодушием рассматривал низкий потолок башни. «Мне и не жаль вовсе, подумаешь!» - говорил он всем своим видом. - Моему брату, который младше меня на несколько долгих мгновений, передались материнские способности. Он сильный маг. А мне... Мне - жалкие крупицы, позволяющие лишь пользоваться накопителями.
Вретенс двинул бровями, и Зиад уловил в его эмоциях тонкую нотку сочувствия.
- Понимаю. А хотите, я покажу вам самые старые свитки, ещё тех времён, когда письменность была в самом зачаточном состоянии?
Кажется, история всё объяснила, потому что наконец второй принц переключился с магии и всё остальное время посвятил рассказам о своих сокровищах. Потому что, как это выходило из его рассказа, именно он, практически единственный в семье короля Оландезии, умел и любил читать.
Принц Вретенс был всё так же сдержан и немногословен. Но Зиад по мельчайшим признакам — плавности жестов, тёплым интонациям в голосе, скрываемой гордости в голосе - чувствовал, что принц любит книги. Это было сильное, глубокое чувство. В эмоциях разливался не полный покой замёрзшего моря, а умиротворение мелкого лесного озера в самую жаркую летнюю пору. И это странным образом придавало принцу что-то симпатичное. Именно сейчас господин посол подумал о том, что вот такой правитель на престоле Оландезии был бы куда лучше и для самой Оландезии, и для соседей, и даже, несмотря на все его недостатки, для него самого и его Рады. Лучше, чем старший принц.
Оставалось только горько сожалеть, что это невозможно.
Этой стране не хватает просвещенности. Такой же, как у второго принца любви к книгам. Слишком уж сильно сказалось варварское искоренение магов, слишком уж упрямо шаманы не пускают вперёд, словно камни на ногах утопленника, затягивают на дно. Туда, где тихо, и ничего не происходит. В душе у посла Марун появлялась симпатия к этому человеку.
Но вспоминались рубцы на спине любимой, и простить принцу его равнодушия все же не получалось. И когда уже на обратном пути появилось мгновение, чтобы снова подстроиться и задать вопрос, Зиад хотел спросить об одном: как этот человек, единственный, в котором хоть бы и после долгого копания можно было найти что-то хорошее, мог не помочь молоденькой девчонке, его Рада-сти? Это вопрос мучил его, отзываясь болью где-то там, где были душа, сердце и его любовь, огромная как костёр из самых сухих поленьев, и такая же горячая.
А в том, что не помогал, сомневаться не приходилось.
Она, рассказывая о своей жизни во дворце короля Оландезии, с теплом отзывалась о матери, которой так рано лишилась, о кухарке, которая пыталась хоть как-то ей помочь, ухаживая после того зверского избиения и других наказаний. Да даже о летучей мыши, которую часто видела на чердаке, когда сбегала и пряталась, рассказывала! А о принце Вретенсе, доброжелательном и приятном, особенно на фоне остальных членов королевской семьи, Рада вообще ни разу не упомянула.
Этот вопрос бился в голове, всякий раз, когда вечно спокойный меланхолик, принц Вретенс, обращался к господину послу, вертелся на языке, стоило обратиться к его высочию второму принцу.
Но выравнивая своё дыхание в ритме дыхания принца, чувствуя, как холодеют и немеют ноги и руки, только огромным усилием воли Зиад заставил себя спросить о другом:
- Правда ли, что ваши художники так же искусны в больших полотнах, как и в рисунках для книг?
- Да, будьте уверены, - не оборачиваясь, ответил принц. То, что не обернулся, заставило Зиада порадоваться - значит, не заметил подстройки и вопроса не запомнит, воспримет, как собственную мысль. Но и огорчиться тоже заставил - возможность узнать что-то про Раду упущена. - У нас есть портретная галерея, как и в Бенестарии.
