„Какая разница между свободой и самобытностью? Самобытность — это совокупность всего моего существа и бытия, это я сам. Свободен я от того, от чего я избавился, а самобытен в том, что в моей власти, или в чем я властен“ (стр. 106). „Чем ты можешь быть, тем ты и в праве быть. Всякое право и всякое полномочие я вывожу и черпаю из самого себя, я в праве делать все, что в моих силах. Я в праве низложить Зевеса, Иегову, Бога и т. д., если могу; а если не могу, тогда эти боги будут правы относительно меня, будут сильнее меня, а потому я должен буду преклониться перед их правом и силой в бессильном „страхе божием“ я должен буду соблюдать их заповеди и буду считать себя правым во всем том, что я ни совершу согласно их праву. Я только того не в праве делать, чего я не могу исполнить вполне свободно и сознательно, т.-е. того, на что я сам себя не уполномочил“ (стр. 126). В сущности, и говорить о праве невозможно: Штирнер признает только насилие, а не право, как результат какого-либо внешнего авторитета, и делает в этом смысле особую оговорку (стр. 140). „Лишь то, чего я не могу осилить и преодолеть, урезывает и ограничивает мою власть“ (стр. 142). „Итак, что же такое моя собственность? Только то, что обретается в моей власти. На какого же рода собственность я имею право? На всякую, какою только я смогу овладеть. Правом собственности я наделяю себя сам; присваивая себе собственность, я наделяю себя мощью собственника, полномочием или захватным правом“ (стр. 172). „Самобытность не признает никаких заповедей „верности, привязанности“ и т. д.: самобытность разрешает все, даже и измену и ренегатство“ (стр. 158). „Над вратами современности красуется не античная, аполлоновская максима „познай себя“, а другая надпись: „реализуй ценность твоего
Таким образом эгоист стоит выше всего мира; мир для него есть только объект его господства. „Мое отношение к миру сводится к тому, что я „потребляю“ его и пользуюсь им в целях самонаслаждения, а всякое общение с людьми сводится к использованию мира и служит мне для самонаслаждения“ (стр. 214). Эта общая мысль проводится в полной последовательности. Например, Штирнер не отрицает любви: я могу любить людей; по при этом я люблю их только, как объекты моего наслаждения (стр. 195, 197). Эгоист не отвергает и науки; по он ценит науку лишь настолько, насколько может ею пользоваться для увеличения своей мощи (стр. 114). Не отвергается, наконец, и общественность: Штирнер неоднократно говорит о „союзах эгоистов“ (120, 209—210); но в этих союзах нет никакой принудительности, никакой заботы об общем благе: всякий вступает в них только себя ради, т.-е. для своих личных выгод, и пребывает в союзе до тех пор, пока это ему выгодно. Как мы уже видели, по учению Штирнера никто не связан своим словом и постоянно может отступиться от раз данного обещания (стр. 131, 207); поэтому и союзы эгоистов совершенно свободно расторжимы.
Каким же образом можно достичь такого состояния, когда же явится это царство самобытных личностей? Единственным путем к этому Штирнер считает восстание личности, сознавшей себя, против всех абстракций и привидений, лишивших ее самобытности. Это не есть революция; с понятием революции связано стремление к усовершенствованию государства (стр. 74); это есть полное восстание самобытной личности против общества и государства в принципе. „Революция велит созидать учреждения, а возмущение требует внутреннего роста и возвышения“ (стр. 212).
Неимущим нечего ожидать каких-либо подачек от государства пли общества; только па свою силу должны они рассчитывать; только в „войне всех против всех“ обретут они то, в чем нуждаются (стр. 173—174).
Каков будет порядок, который установится в результате возмущения, Штирнер не берется предсказывать. „Моня могут спросить: но как же быть тогда, когда неимеющие осмелятся? Какого рода соглашение будет мыслимо тогда? Но вопрос этот равносилен требованию, чтобы я предсказал ребенку его будущность по расположению тех звезд, какие были видны в момент его рождения. Что станет делать раб, когда он разобьет свои оковы, это будет потом видно“ (стр. 174).