Это был очень странный ужин – молчаливая трапеза надоевших друг другу супругов превращалась в первое свидание после знакомства на «Меетике» и обратно. Виной тому был вопрос, на который никак не мог ответить Крис – возможно, этот вопрос мучает всех без исключения? А именно: какое место в отношениях отвести сексу? Никакого или всё без остатка? Когда он на меня смотрел, я чувствовала себя то атомной бомбой, то старой перечницей. Вот видишь, Луи, если бы я решила описать в романе нашу жалкую историю, пришлось бы много говорить о сексе, роман фактически превратился бы в сексологический трактат. А я знаю, что многие этого не любят, особенно мужчины, если речь идет о книгах, написанных женщинами, и ты тут, Луи, наверное, в первых рядах. Вам, мужчинам, это кажется похабщиной или, возможно, вы считаете, что мы лезем на присвоенную вами делянку. Так или иначе, меня сексуальность завораживает. В жизни, а стало быть, и в книгах. Я ничего не знаю о человеке, пока не пересплю с ним. Ничего важного не знаю, никакой правды. То, о чем я лишь догадываюсь из разговоров, секс может бесповоротно подтвердить. Или опровергнуть, что бывает гораздо чаще. Любые социальные стереотипы рушатся, когда сталкиваются тела, либо, наоборот, только стереотипы и остаются, если они въелись под кожу: жажда обладания, воля к власти, страх или неприятие другой личности. В иных случаях секс – это самый честный и самый зыбкий момент близости, когда нежность и желание делают нас великодушными, а происходящее так похоже на любовь, что можно и перепутать, и часто мы путаем, ошибаемся, бросаемся на огонь, не ведая, что можно сгореть, как невинные дети, но эта ошибка так прекрасна: охваченные желанием, мы становимся невинны, возможно, это как раз то, чего мы ищем – быть невинными, вернее, не повинными ни в чем, не причинять вреда; мы желаем блага другому человеку и блага от другого человека, обмена с ним дыханием и речью, реальностью и вымыслами. Рассказывать о сексе – значит раскрывать человеческую природу, ее доброту и способность к преображению всего вокруг, ее беззащитность и обреченность, смирение с общей участью, которая, как театральный задник, служит фоном для любой жизни. Или же ее ненависть, стремление подчинять, стыд. В любом случае секс несет знание, мгновенное понимание, мимолетное конечно же, оно тотчас забывается, но не для того ли придумана литература, чтобы ловить его на лету?
После ужина мы вернулись в детскую комнату Криса. Любовью не занимались – он сразу кончил и отвернулся к стене. Ночью, во сне, он взвыл, как зверь, которому вспороли брюхо, и обнял меня так крепко, что я чуть не задохнулась. «Камилла, – пробормотал Крис. – Камилла! Моя Камилла…» – и снова заснул, всхлипывая, словно от боли, и не разжав объятий. Я уже не могла дышать, высвободилась, потрясенная, и до утра дрожала от холода, потому что он перетянул все одеяло на себя, завернулся в него, будто младенец в пеленку. Утром Крис положил в мой чай ложку меда и поднес мне чашку, как драгоценный подарок. Позавтракать было нечем – в кухне не нашлось даже хлеба. Думаю, именно тогда, после ночного крушения, жестокого разочарования в желании, к которому примешалось мое имя – Камилла, а не Клер, – эта жалкая до безобразия история с ним начала сочиняться в моей голове.
Мы продолжали встречаться – у меня или в квартире его кузена. Шаткая близость не обретала равновесия, но крепла: каждый из нас открывал другому кусочки себя, свои чаяния и страхи, с которыми нам теперь худо-бедно удавалось справляться. Крис уже не так опасался, что им могут пренебречь или недооценить его, а я меньше боялась не быть любимой. Что такое любовь, в конце концов? Что, если не желание, чтобы рядом всегда было какое-нибудь тело, из которого можно сделать историю? При этом актуальным оставался финансовый вопрос. У Криса денег никогда не было, он одалживал у меня билеты на метро, книги для матери, но наверняка их продавал, стрелял по десять евро на сигареты, по сто на бензин и ничего не возвращал; намекал, какие сувениры я могла бы привести ему из поездок – новую модель кроссовок «Найк» из Нью-Йорка, мятные леденцы. Подозреваю даже, что он забирал чаевые, которые я, да и другие посетители оставляли на столиках в кафе. Он постоянно критиковал интерьер моей квартиры, требовал, чтобы я заменила все картины его работами, купленными «со скидкой по блату».
