Бабушка и Эдит, разумеется, тоже собирались. Девочку одели во все новое, девицы же выглядели как дамы-благотворительницы: шляпы, перчатки и никакой косметики.
Утром в гостиной "мадам", по привычке хлопая в ладоши, произвела смотр. Обувь подкачала - слишком много лакированных туфель на высоком каблуке. Девушки так редко выходили на улицу, что у них не было другой обуви, кроме той, В которой они работали.
Когда они проходили по Бернейю, вслед им на окошках колыхались занавески. Но хозяйки напрасно беспокоились за своих "петушков" - "курочки" отправились на богомолье.
В Лизье в этот день можно было видеть совершенно удивительную процессию: девицы шествовали одна за другой, опустив глаза, как монахини на молебен. Они вошли в собор вместе с малышкой и провели там почти весь день, ставили свечи, перебирали четки, заодно что-то просили и для себя. Вздыхали, смахивали слезы. Они купались в атмосфере чистоты. Выйдя из собора, почувствовали себя очищенными, вот только ноги очень болели: из-за каблуков.
Вечером усталые, измученные "дамы" возвратились домой и закатили пир без мужчин, но с шампанским. Спать легли с прекрасным ощущением исполненного долга. И стали терпеливо ждать чуда, которое назначили на 25 августа, день святого Людовика, день рождения отца Эдит.
Бабушка молила:
- Святая Тереза, сделай так, чтобы малышка прозрела в день святого Людовика.
Чудо состояло в том, что оно действительно свершилось в этот день.
"Дамы" встали поздно, бродили в пеньюарах по кухне, запах тел смешивался с горячими запахами соусов, они зевали и следили за Эдит припухшими со сна глазами. Заглядывая ей в лицо, спрашивали:
- Ты знаешь, сегодня солнце?
А девочка протягивала руку.
- Да, я чувствую, тепло.
К семи часам вечера весь дом впал в уныние. Чудо запаздывало. Больше в него уже не верилось.
"Ей пора ложиться спать. Может, завтра..." - сказала бабушка.
Пошли за Эдит. Она сидела в гостиной, положив руки на клавиши пианино. Одним пальцем наигрывала песенку "При свете луны". Это ей нравилось и никого не удивляло.
- Пойдем спать.
- Нет! То, что я вижу, так красиво!
У всех замерло дыхание; они ждали чуда, надеялись, но когда оно свершилось, не смели поверить.
Бабушку била дрожь:
- Что красиво, мое сокровище?
- Вот это.
- Ты видишь?
Она видела. И первое, что увидела,- клавиши пианино.
Все упали на колени, осенили себя крестным знамением и закрыли "заведение". Тем хуже для клиентов! Нельзя все сразу - и доходы, и чудеса!
Эдит было семь лет.
Приехал папа Гассион. Он был счастлив. Эдит такая, как все, она видит! У него нормальный ребенок.
Около года Эдит ходила в школу. Ей столько нужно было узнать. Но "приличные" люди были шокированы.
Когда отец приехал в Верней, кюре прочел ему мораль.
- Нужно увезти ребенка. Вы должны понять, ее присутствие - скандал! Пока девочка не видела, ее еще можно было держать в "доме" такого рода, но теперь! Какой пример для маленькой невинной души! Этого нельзя допустить.
И вот "маленькая невинная душа" выброшена на улицу. Теперь ей предстоит жить с отцом. Эти годы не были для нее счастливыми. Эдит часто мне рассказывала о них с горечью. Отцу же все казалось забавным, и он охотно вспоминал об этом времени.
С восьми до четырнадцати лет он таскал за собой Эдит по кабачкам и бистро, по улицам и площадям, городам и деревням.
Позднее, возвращаясь к этому периоду своей жизни, Эдит рассказывала:
"Я столько исходила с папой дорог, что у меня ноги должны
были бы стереться до самых колен.
Моя работа состояла в сборе денег. "Улыбайся,- учил отец,
тогда больше дадут".
Чего только он ни придумывал, чтобы заработать на выпивку.
Мы заходили в кафе. Он высматривал женщину, которая выглядела не
слишком злой, и говорил мне:
- Если ты что-нибудь споешь этой даме, у тебя будут деньги
на конфеты.
Я пела, он меня подталкивал к женщине. Тогда и другие
что-нибудь давали. Потом, правда очень ласково, он все отбирал:
- Дай-ка мне, я спрячу.
Так и жили.
Отец мне никогда этого не говорил, но я знала, что он любит
меня. Я ему тоже ничего не говорила.
Однажды вечером я пела в кафе в каком-то шахтерском поселке,
в Брюэ-ле-Мин, кажется. За одним столиком сидела супружеская
чета, они слушали меня, но их лица выражали явное неодобрение.
Женщина обронила:
- Она сорвет себе голос.
Нужно сказать, что уже в то время я пела во всю силу легких.
- Где твоя мама?- спросила женщина.
- У нее нет матери,- ответил отец.
Тут они стали очень ласковы и начали давать всякие советы, а
через час, угостив отца вином, а меня лимонадом, объявили отцу,
что готовы взять на себя все заботы обо мне: отправят в пансион,
будут учить петь, меня удочерят, а отцу дадут много денег. Отец
так разозлился, что, казалось, разнесет все вокруг.
- С ума сошли? Моя девочка не продается. Матери у нее,
может, и нет, зато тетенек - хватает.
Действительно, недостатка в них не было. Отец все время их
менял.
Наглости ему было не занимать. Он придумал трюк, который
всегда удавался. Закончив выступление, он поднимал платок,
лежавший на "ковре", вытирал руки и объявлял:
- Теперь малышка соберет деньги, а затем, чтобы вас
