В Эдит всегда жил дух парижского гамэна. Как-то Поль, которому обычно это не было свойственно, сказал такую громкую фразу: "Мы переживаем исторические мгновения". Она ответила: "К черту! Если это история, я предпочитаю о ней читать, а не участвовать в ней!"
Улицы опустели, в небе висели густые черные и розовые тучи. Это горели склады горючего в Руане и в других городах; их жгли, чтобы замедлить немецкое продвижение. Черный, жирный туман делал пустынный Париж еще более мрачным.
Наступила ночь. Воцарилась мертвая тишина, и лишь изредка были слышны чьи-то медленные шаги, как шаги кладбищенского сторожа. Как ни странно, это успокаивало; думалось, что мы все-таки не одни.
Погасив всюду свет, мы ждали... и даже не заметили, как наступил рассвет. Время перестало существовать.
И вдруг утром "они" вошли в Париж:. Это было похоже на цирковой парад: молодые, здоровые, белокурые, загорелые парни в черных мундирах шли с песнями. За ними ехали грузовики с солдатами в зеленой форме. Они смеялись, играли на аккордеоне и были совсем не похожи на голодающих. Что же это? Нас обманули?
Мы с Эдит вышли потихоньку на Елисейские поля. Смотрели издали. Кафе, магазины - все было закрыто, железные шторы опущены. Видя немцев в залитом солнцем Париже, мы спрашивали себя: "Почему нам так страшно?" Эдит, вцепившись в мою руку, шептала: "Видишь, все кончено. Боев не будет".
Да, это был цирк, но жуткий. Нам предстояло жить в страхе, от которого выворачивались внутренности. Присутствовать при ужасном зрелище. Присутствовать безмолвно, в течение четырех лет.
День за днем люди возвращались на нашу улицу. Открылся "Биду-бар". Но никогда мы больше не увидели старой консьержки из дома напротив.
Месяц спустя в ресторане "Фукетс" на Елисейских полях какие-то типы начали вступать в сделки с оккупантами. Появились первые коллаборационисты.
Как все артисты, Эдит должна была явиться в Управление пропаганды, которое расположилось на Елисейских полях. Это было обязательно. Иначе вы не допускались до работы. Она там встретила многих артистов.
И жизнь возобновилась, но она была не похожа на прежнюю. В числе первых в Париж вернулся Морис Шевалье. Он отказался сесть в машину, а поехал с вокзала на метро, как все.
Никогда у Эдит не было такого количества контрактов и приглашений для бесплатных выступлений в пользу военнопленных, Красного Креста.
Люди стояли в очереди за всем: за хлебом и за билетами в кино, в театры и мюзик-холлы.
Не знаю, по какой причине, вероятно, из-за потрясения, вызванного оккупацией, Эдит была в очень нервном, взвинченном состоянии.
Возможно, это объяснялось и тем, что Поль перестал быть таким, как в дни отступления. Перед нею снова был одетый с иголочки джентльмен. Эдит называла его манекеном, айсбергом. Он стал еще более замкнут, чем раньше, и все время проводил, слушая английское радио. Эдит выходила из себя.
- К чему это, все пропало. Не понимаю, почему ты слушаешь, ведь музыки не передают!
Она взывала ко мне:
- Ты думаешь, он умеет разговаривать? Может быть, вне дома он и раскрывает рот, но до нас снизойти не хочет!
А ведь Поль ее любил; просто их манеры любить были очень разными.
Кроме того, у Эдит была я. Еще до оккупации "Маркиза" и даже Маргерит Монно, каждая в отдельности, говорили мне примерно следующее: "Двоим всегда легче договориться", "Время от времени мужчина и женщина, живущие вместе, должны устраивать себе маленький медовый месяц".
И я сказала себе: "Я должна решиться. Может быть, если меня не будет рядом, у них все наладится". Скажи я об этом Эдит, она бы закричала: "Я тебе запрещаю уходить. Это не твое дело". Поэтому я смоталась потихоньку.
Идя по Парижу, который ничем не напоминал прежний, я вспоминала свои прошлые побеги, которые часто оканчивались загулами. Всегда было весело. Теперь на это нельзя было рассчитывать. Музыка звучала только немецкая. Каждый день ровно в двенадцать фрицы маршировали вверх и вниз по Елисейским полям. У меня не было желания их видеть. На меня навалилась тоска: с нежностью вспоминала я о каруселях, на которых могла кружиться до полного изнеможения.
Прежде, завернув за первый угол, я становилась сама собой, переставала быть чьей-то сестрой. Если парень смотрел на меня, я не опускала глаз, знала, что они у меня красивые.
"Что ты делаешь?- Ничего особенного.- Пойдем потанцуем?- Пойдем".
Какой это был восторг - среди адского шума, среди бившего ключом веселья, кататься до самозабвения на всяких аттракционах, есть из пакетика жареную картошку...
Потом мы шли на танцы. Ну а что за этим следовало, нетрудно догадаться... Но в таких случаях я переживала не любовные увлечения Эдит, а свои собственные! Согласна, они были похожи, но "ты красивая" и "я люблю тебя" говорили мне.
Потом наступал момент, когда я бросала взгляд на стоптанные туфли, на измятое платье, и меня вдруг охватывало одно желание: вернуться домой. Как я боялась! Но это входило в условия игры. Я знала, что огорчила Эдит, знала, что она не могла понять, что я могу хотеть быть где-то, а не рядом с ней.
