— Какие фигуры вы можете поставить рядом с собой в этом ряду? В разный период у вас были разные книги: был период “Дисциплинарного санатория” и “Исчезновения варваров”, потом период “Другой России” и “Русского психо”, потом — религиозные “Ереси” и “Иллюминейшнз”? Все разные…
— Ну, они не совсем религиозные. Это поправка важная. Это скорее такие мировоззренческие основы бытия. А с кем поставить… Все-таки мое поколение — очень маленькое. Такие люди встречаются крайне редко. Если взять 1943 год — кот наплакал таких людей. Мик Джаггер какой-нибудь. И поэтому ощущается дефицит ведущих таких фигур, аятолл, назовем так, или по-французски — учитель мысли. Вот что произошло. Либералы в последнее время меня считают каким-то ретрочеловеком, который пришел со старыми идеями. А все как раз наоборот. Это они пришли со старыми идеями. Они пришли с пожелтевшим либерализмом, который физически уже не может существовать. Вот я утверждаю, что якобы экономический кризис, который сотрясает планету последние как минимум пять лет, — это не экономический кризис, это кризис цивилизации. Вот что я считаю. И в этих условиях никакому либерализму выжить невозможно. Так что сейчас как раз естественным образом к власти во многих странах, в том числе — европейских, будут приходить такие жуткие, жестокие режимы, которые будут позволять выжить вначале всем, а потом — совсем немногим.
Либерализм основан на тотальной безлимитной эксплуатации планеты. Сейчас уже планета истощена, она не может дать того, что она давала. В шестидесятые был пик, потом, в семидесятые, расцвет вот этого всего. Поэтому либерализм обречен. Либералы воспринимают меня как такого певца прошлого. На самом деле я певец будущего, а они-то в прошлом.
То, что я защищаю, не является ни советской властью, ни советской жизнью, через то, что я говорю и делаю, проявляется лик таких совершенно новых, натуральных, неискусственных, таких жутких режимов. Они будут по всей планете преобладать. Вначале они пришли в Европу под видом старого социализма. Вся Скандинавия, многие страны старой Европы — Испания, Франция — отступили на позиции официозного социализма. Дальше они будут отступать дальше. Франция уже воспринимает идеи Ле Пена как вполне здравые. Еще лет пять назад этого не было, а теперь все понимают, что на всех не хватает процветания, не хватает прогресса. И не будет хватать. Поэтому я себя воспринимаю таким человеком, который еще в девяностые годы неосознанно, нащупывая дорогу во тьме, говорил и писал, а теперь я уже это все осознанно говорю: будут жесткие режимы, будут режимы такого очень неприятного народного социализма.
— То есть это будет или вы это проповедуете?
— Я это не проповедую, я просто на это указываю и говорю — вот это будет.
— Имам Хомейни, скажем, проповедовал исламскую революцию, и она совершилась в Иране. Ваша модель будущего — она с этими жесткими режимами как-то связана? Это социализм, национал-социализм?
— Старые определения давайте оставим, давайте воспользуемся более новыми. Вот в Латинской Америке говорят и говорили о народном социализме, вот давайте этой терминологии и будем придерживаться. Не обязательно это будет латиноамериканский опыт. Посмотрите на нынешнего президента Мадуро, который с Чавесом во сне, мистический такой испанский…
— Это свойственно католикам…
— Да-да-да… Он серьезный такой, спокойный. Говорит, я прошлой ночью видел команданте Чавеса, он мне сказал то-то и то-то. У нас будет более бесцеремонный, безумный, жесткий режим. И Россия, поскольку она запаздывала всегда, она очень натурально в этот процесс вклинится. Наше авторитарное правительство — оно отвратительно, авторитарный президент, тем не менее оно почти подготавливает страну к какой-то… Несознательно, у него другие цели — обогащаться, они связаны с олигархами, это все понятно. Но движение у нас отстает по фазе. Мы не живем в той эпохе обезумевшего либерализма со всеми этими однополыми браками, со всеми этими практически римскими пороками. По сути Европа скатилась к такой стадии Римской империи. При этом никакого могущества страны быть не может. Могущество может быть только там, где есть традиционные ценности. А это все размывает традиционные ценности.
— Можно ли назвать вас левым мыслителем?
— Я как изначально Национал-большевистскую партию сформировал, мы не левые и не правые, мы за социальную и национальную справедливость. Вот это и остается. С виду эклектическая, но на самом деле не таковая смесь левых и правых идей. Ничего не изменилось. Я, кстати, очень мало изменил свое мышление за эти годы, не изменил его принципы.
— А правая составляющая здесь что в себя включает?
