Я был вдали от дома, но постоянно под присмотром. Чувствовал себя повзрослевшим как никогда, но раздавленным – от осознания, что всех нас поставили в положение маленьких детей, которым предстояло до конца жизни просуществовать под вездесущим родительским надзором. Я чувствовал себя мошенником, пытаясь как-то оправдать перед Линдси свою угрюмость. Еще я чувствовал себя дураком, который, будучи вроде бы серьезным техническим специалистом, помогал выстроить эту систему слежки и не догадывался о ее предназначении. Я осознал, что меня использовали еще и как сотрудника разведки – который работал для защиты не страны, но государства. Более того, я чувствовал, что надо мной совершили насилие. Будучи в Японии, я особенно сильно ощущал вкус предательства.
Сейчас я объясню.
Японцы, с которыми мне довелось познакомиться в общественном колледже, мой интерес к аниме и манга – этого было достаточно, чтобы я овладел основами японской разговорной речи. Но чтение по-японски было сложным делом. В Японии каждое слово может быть представлено одним неповторимым и уникальным письменным знаком или их комбинацией. Эти знаки они называют «кандзи». Их десятки тысяч – мне столько не запомнить. Очень часто я просто мог расшифровать конкретный «знак», если рядом были написаны их фонетические подсказки, которые называются
И, наоборот, обо мне самом все было известно. Теперь я понял, что был полностью прозрачен для своего правительства. Причина этому – мой телефон. Девайс, который направлял меня в пути и поправлял, если я шел не туда, который помогал мне перевести надписи на дорожных знаках, сообщал расписание автобусов и поездов – одновременно с этим сообщал моим боссам, где я был и когда, даже если я к нему не касался и просто носил в кармане.
Помню, как делано засмеялся, когда однажды мы заблудились во время одной из наших прогулок и Линдси (с которой я не разговаривал обо всем этом) внезапно сказала: «Почему бы тебе не послать эсэмэс в Форт-Мид, чтобы они нас нашли?» Вроде бы шутка, но как я ни старался, находил в ней мало забавного. «Привет! – передразнивала она меня. – Не поможете ли нам найти дорогу?»
Позже я буду жить на Гавайях, неподалеку от Перл-Харбора, где Америка подверглась нападению и была втянута, наверное, в свою последнюю справедливую войну. Здесь, в Японии, я жил неподалеку от Хиросимы и Нагасаки, где война с позором завершилась. Мы очень надеялись посетить эти города, но каждый раз планы срывались. В один из моих первых выходных мы были готовы поехать через весь остров Хонсю в Хиросиму, но я был отозван на работу и поехал в противоположном направлении – на север, к военной базе Мисава. В день нашей следующей запланированной поездки Линдси заболела, потом заболел и я. Еще один раз в ночь перед поездкой в Нагасаки мы были разбужены землетрясением – пришлось вскакивать с матраса-футона, сбегать вниз по семи лестничным пролетам и оставшуюся часть ночи стоять вместе с соседями на улице, дрожа в одних пижамах.
К моему искреннему сожалению, до Хиросимы и Нагасаки мы так и не доехали. Эти города священны, их мемориалы, напоминающие об аморальности технологий, отдают дань памяти 200 000 человек, обращенных в пепел, а также бесчисленному количеству умерших позднее от радиоактивного заражения.
Я думаю часто о том, что называется «атомным моментом». Это выражение в физике описывает момент, когда ядро связывается с вращающимися вокруг него протонами и нейтронами и образуется атом. Но также оно означает и наступление ядерной эры, когда изотопы обеспечили прорыв в производстве энергии, в сельском хозяйстве, водоснабжении, в диагностике и лечении смертельных болезней – и когда была создана атомная бомба.
Технологии не дают клятвы Гиппократа. Столько решений было принято технологами в научных кругах, промышленности, военном деле и правительствами, учитывая тот факт, что Промышленная революция делалась под лозунгом «можем», а не «должны». И редко когда (или даже никогда) у этих технологических открытий есть лимиты, ограничивающие их применение.
Конечно, масштабы человеческих потерь от ядерного оружия и кибернаблюдения несопоставимы. Но у них есть нечто общее, когда речь заходит о двух вещах – концепции распространения и концепции разоружения.
