— Лошади! — Она задела за живое гордость Исаака. — Вы видели моего гнедого? Он великолепен, не правда ли? Его привезли из Франции, хотя на самом деле он арабских кровей. Его назвали Фовель, потому что он был диким и неукротимым. Мне нравилось это. Гораздо приятнее подчинить себе лошадь, которая поначалу бросает тебе вызов… — Он продолжил свою мысль, однако по глазам было ясно, на что он намекает. Он предупреждал ее, но делал это с юмором и, слава Богу, не был слишком развязен.
Она наполнила его опустевший кубок; он выпил, привычно смакуя, принюхиваясь к терпкому фруктовому запаху вина, которое попало к нему из Франции тем же путем, что и Фовель.
Император пододвинулся ближе и провозгласил тост.
— За вашу несравненную красоту, — объявил он, осушая свой кубок.
При других обстоятельствах утонченная любезность императора могла бы немного развлечь Иден.
— Выпейте, миледи, вам надо подкрепиться. — Он вновь наполнил свой кубок и протянул ей другой. Иден взяла предложенный бокал, лихорадочно пытаясь сообразить, как можно сдержать растущее в нем и отчетливо читаемое любострастие. Она успела лишь один раз пригубить вино из серебряного кубка, затем он вылетел из ее руки. Император навалился на нее. Его полные губы устремились к ее устам, горячие руки жадно обследовали местонахождение подаренных им изумрудов. Она словно со стороны наблюдала, как темно-красное вино впитывается в роскошный ковер… подобно крови, уходившей в песок. Голова ее кружилась, все плыло перед глазами. И невозможно было понять, радоваться или огорчаться тому, что сознание вот-вот покинет ее.
Исаак только начал ее раздевать, как вдруг заметил некую вялость.
— Леди! — Он грубо встряхнул ее.
Мир завертелся, пронизанный последними солнечными лучами шатер превратился в преисподнюю, в чудовищную утробу, во внутренность некоего экзотического фрукта из плоти и крови. Иден застонала.
Император мягко уложил ее на подушки.
— В тебе есть отвага, леди. Твоя попытка бежать была смелым предприятием. Но не стоит слишком горевать из-за неудачи. — К этому моменту он все уже взвесил. Конечно, она была прелестна, но Исаак слишком хорошо знал себя и не сомневался, что в дальнейшем не сможет удовлетворяться ее обществом.
— Возможно, — начал он, дразня ложными надеждами, — возможно, после следующего сражения… последнего сражения… я предложу тебя и остальных в качестве выкупа.
Волна надежды поднялась в ней, такая мощная, что Иден чуть не потеряла сознание. Исаак заметил перемену в ее лице.
Он наклонился над ней, тело его трепетало от желания. Он тесно прижался к ней. Под его весом они глубоко погрузились в мягкие подушки. Страх покинул ее. Он не убьет ее и не причинит ей боли. Она не могла помешать ему сделать то, что он хочет, но она не обязана как-то отвечать ему. Он был ей отвратителен, его грязная плоть, его чувственность, слюнявый рот, толстые и нетерпеливые пальцы, — но Исаак не был Хьюго де Малфорсом. Он не желал ее уничтожения, порабощения ее души и тела. Она могла и должна была вытерпеть это.
Она превратилась в куклу, в бесчувственное существо, тело ее стало складом ненужных вещей. Она постаралась закрыть доступ в свое сознание его интимным ласкам. Ей казалось, что в каждый следующий миг она попытается вскочить, закричать или ее стошнит от отвращения, но ничего подобного не происходило. Она лежала как труп… пусть он получает удовольствие, если сможет.
К его непреодолимому огорчению, Исаак не мог. На этот раз он не чувствовал себя импотентом, напротив, похоть бушевала внутри него, как посаженный в клетку дикий зверь. Но в своей жизни он привык от всего получать удовольствие. И его утонченную натуру коробило сознание того, что он должен взять женщину, превратившуюся в неодушевленный предмет. Женщину, которая сопротивляется, — да, которая лягается и царапается — да, женщину, которая отвечает высокомерным презрением и которую надо объезжать, как Фовеля, — да, да. Но не такую. Такую — никогда.
Теперь он должен был набраться терпения. Он поднялся. Лучше сделать небольшую передышку. Он вновь потянулся к кувшину и налил ей вина. Она улыбнулась и поднесла кубок к губам. Когда он наполнил свой, то отвернулся, и тогда Иден вылила бургундское вино на ковер позади кучи подушек. Так продолжалось довольно долго. В промежутках между наполнением кубков Иден терпеливо сносила знаки внимания. Если же Исаак забывал подливать вино, она делала это сама.
Постепенно вино стало оказывать свое действие. С медлительностью, которая выводила Иден из себя, Исаак потягивал вино. Отбросив свое отвращение, она начала изображать опьянение, слегка наклоняясь к Исааку и вновь откидываясь назад. Теперь только она распоряжалась кувшином. Он пил, как жадный ребенок. Позади намокал ковер.
С коротким смешком она повалилась на подушки. Когда Исаак, блестя глазами, последовал за ней, Иден быстро откатилась в сторону и, чтобы остановить его дальнейшее посягательство, мягко пропела:
