— Можно сказать, они мне только лучше сделали, — сияя во все свое сытое, круглое и гладкое лицо, ворковала девушка, поя меня чаем. — Подумать только, что я могла бо́льшую часть своей жизни провести в этом болоте, без возможности позволить себе покупать разные приятные мелочи!
— Вам не нравилось работать в НИИ? — спросила я.
— Да нет, не сказала бы, — пожала плечами Вера, щедро накладывая в свое блюдечко вишневое варенье из трехлитровой банки, стоявшей тут же, на столе. — Работа как работа. Только вот поступили они со мной по-свински, а я ведь на это заведение три года своей жизни угробила, и за все это время — ни единого замечания!
— Почему же все так сразу поверили, что именно вы кровь воруете?
— Да что тут верить-то? У меня в шкафчике нашли два флакона по двести пятьдесят миллилитров — и что тут скажешь?
— А вы, значит, понятия не имеете, как они к вам попали?
— Ни малейшего!
— Не помните случайно группу и резус?
— Первая положительная, по-моему.
— То есть не редкая?
— А почему она должна быть редкой? — удивилась девушка. — Нет, самая что ни на есть распространенная. Только мне это нисколько не помогло: меня в два счета за дверь выставили, да еще и полицией пригрозили — в том случае, если бы я решилась оспаривать решение руководства!
— Но ведь правда была на вашей стороне!
— Жизнь меня научила, Агния Кирилловна, что правда принимает ту сторону, у которой больше веса, — усмехнулась Вера, выдав изречение, вполне достойное Дидро. — Против меня выступали такие тяжеловесы, как Иночкина… В общем, все случилось именно так, и это только к лучшему: я ни секунды с тех пор не пожалела, что ушла!
— Насколько близко вы общались с другими лаборантами? — поинтересовалась я. — Я имею в виду — нет ли у вас собственных предположений, кто и зачем мог бы воровать кровь?
— Абсолютно — нет. Вы же знаете, что кровь, за исключением редких групп, стоит недорого. Однако кто-то все же ее уносил, это бесспорно: время от времени мы недосчитывались пары-тройки пластиковых пакетов или флаконов.
— Кровь все время была одной и той же группы?
— Нет, по-моему, — покачала головой Вера. — Разных… А что это вы все про группы спрашиваете?
— Да вот пытаюсь хоть какую-то связь обнаружить с тем делом, которым мы сейчас занимаемся, — честно ответила я.
— ОМР какой-то — надо же! Я и не знала о вашем существовании, представляете?
— А зачем вам об этом знать? Мы появляемся только тогда, когда происходит что-то плохое в сфере медицины, и большинство людей никогда не сталкиваются с нами, даже если в этой сфере работают. Кстати, что вы можете сказать об Илье Прокофьеве?
— Об Илье? А почему он вас вдруг заинтересовал?
— Да потому, что мне до сих пор не удалось застать его на месте: когда бы я ни пришла, мне говорят, что он уже убежал на другую работу!
— Это правда: Илюшка вертится как белка в колесе. У него вроде брат тяжело болен, вот парню и приходится крутиться.
— И что он за человек?
— Странный вопрос! Впрочем, не скажу, что мы с ним близко общались, он редко откровенничал с коллегами. С другой стороны, нелюдимым я бы его тоже не назвала: он и выпить любил в компании, и пошутить, но времени у него всегда было немного — особенно с тех пор, как он еще и в ПСМ начал работать. Но вы же сами можете с ним поговорить: у машины ПСМ обычно стоянка в районе Московского вокзала — там бомжи к вечеру собираются целыми пачками. Не понимаю, как Илюшка с этим сбродом работает… То есть мне, конечно, жалко этих людей, но ведь большинство из них заслужили то положение, в котором они оказались, — алкаши там всякие, профукавшие свое жилье, люди, не желающие работать, и все такое… А уж запашок от них — мама, не горюй!
— А Илья что, всегда отличался сердобольностью?
— В принципе, он не из тех, кто по зову души стал бы заниматься благотворительностью.
— Но заведующая вашей лабораторией сказала, что проект существует на пожертвования и что платят на ПСМ не бог весть как хорошо. Что же тогда могло заставить Илью подвизаться там работать, как вы думаете?
— Даже не представляю! — развела руками Вера. — Может, ему так деньги нужны, что он за все, что угодно, хватается, сколько бы ни платили? Ведь работа-то на ПСМ — не каждый день, время от времени, да и не всю ночь, а всего лишь несколько часов… Короче, не знаю, как это объяснить: может, врет он по поводу зарплаты, а на самом деле там платят ничего себе?
— Зачем бы ему это понадобилось? — удивилась я.
— Да чтобы другие не вздумали податься на ПСМ. Может, он конкуренции испугался?
— Значит, говорите, машину ставят у Московского вокзала?..
