— Однажды, Бог даст, это всё закончится.
— Да что же то изменит, барыня? — покачал головой Гриша. — Люди всё одно — преклоняться привыкли, а бояре — подчинять. Равными никогда не будем, дай Бог хоть найдутся те, кто поймёт, как дальше жить — уже свободными. А ведь и свободными не будем — никто нас просто не отпустит, задерут цену выше прежней — за земли, за скот, а за работу ежели платить будут — то бесценок. Оно может и лучше — с хорошим барином, чем вот так — самим по себе.
— Вот то-то и оно, Гриша — с хорошим барином. А много их таких — хороших? Тебе повезло, а тем на площади, видишь — отнюдь! Каково это жить, когда ребёнка вынашиваешь месяцами, исторгаешь из утробы со смертельной болью, а он не тебе принадлежит — и не себе самому, он вещь, предмет? Мерзкое это существование.
— А я всё же лучше с барином…
— С твоим барином всякому хорошо бы было, Гриша, но таких как его светлость и не сыскать вовсе.
— Да будет вам, — прервал их Демид. — Хватит уже об этом. Как оно будет — мы не узнаем, пока оно не настанет.
— Верно, ваша светлость, — Лиза улыбнулась. — И всё же можно понадеяться. У меня большие планы!
— Охотно верю, Лизавета Владимировна, охотно верю. Ну что же? — он огляделся. — Изволите ещё прогуляться? Я вас не утомил?
— Изволю, Демид Михайлович. Рада вашей компании, да и до экипажей нам проще самим дойти, чем ждать их здесь.
И они продолжили прогулку. Сердце князя было не на месте — из головы не выходил момент его собственной слабости.
Плачущая женщина — ах как ужасна она и прекрасна в то же время! Если бы не секундное осознание, Демид обнял бы Лизу прямо там — на улице, прижал бы к себе, не постеснявшись погрузиться в это ощущение всем сознанием, попытался бы уловить аромат её волос, её кожи — да хотя бы одежд.
Но что бы было дальше? В эти пару секунд, быть может, графиня бы и стояла смирно, переживая разбитое увиденным сердце, но что потом? Она бы оттолкнула его — и вовсе то не физическое определение. Она оттолкнула бы его от своего тела, от своего разума, от своей души, не пожелала бы с ним больше водиться. Нет, того бы Демид не пережил, он не готов был променять хрупкое равновесие их уже привычных дискуссий на мгновение плотского наслаждения.
Нет-нет, её аромат, тепло её закутанного в меха тела — это всё он может представить, не разрушая того, что имеет. Чего уж точно не в состоянии вообразить его разум, так это её речей, её отповедей и даже ругани — деликатной, заковыристой, но всегда очевидно-оскорбительной.
Слава Богу, он удержался! Вавилова Лизавета Владимировна — это ясно — стала самоцветом его тусклого существования.
Санкт-Петербург
Поместье Вавиловых
Подаренных Воронцовым крепостных привезли к вечеру — каждый тощий, голодный, без какого-либо собственного имущества. Лишь к одному из них — старику, едва перебирающему ногами, — прилагалось большее, чем то, что он принёс на своём теле — такая же старая и тощая собака.
Смотреть на этих несчастных было тошно. Тошно становилось и от того, что я, по сути, являлась участником богомерзкой сделки — стала собственницей ещё нескольких «душ».
— Есть ли у кого-то из вас оставленная с прошлыми хозяевами семья? — спросила, но ответа не последовало. — Или же ещё где? Если есть мужья, жёны, дети, родители, вы сообщите — мы постараемся выкупить их.
— У меня, — подняла голову та самая женщина, чьего сына хотели продать. Сейчас он спал у неё на руках, прижав голову к груди. — Я Аксинья — из Троицкого. Два сына там остались, но, может, и продали уже их… или сгубили…
— Кому принадлежит? — повернулась к Мирону.
— Которое Троицкое? — уточнил.
— Мытищинское…
— Шереметевы, стало быть, ваше сиятельство.
— И как бы выкупить? — спросила.
— Напишем-с письмо, подождём-с.
— И долго ждать?
— Как придётся, ваше сиятельство.
— Что же, лично мне его ловить, что ли? — вздохнула. — Определите в комнаты, накормите, узнайте о здоровье. Если есть что серьёзное — доложите, — раздала указания и ушла к себе. И всё же бедная женщина! Продали семью, да так, что двух сыновей решили оставить, а сегодня и последнего хотели забрать. Ну, слава Богу, хоть при муже, есть ей, на кого положиться. Видела я, как он за женою дёрнулся — точно был готов защищать. А до сына ему, видимо, не такое большое дело — очень на мужчин похоже.
О деле моих новых подопечных как-то быстро позабылось, нарисовались иные хлопоты — обещалась же провести «дамский вечер» — полагается исполнить в наилучшем виде.
Конечно, дело это оказалось не быстрое: подготовить всё необходимое — половина дела, куда важнее выбрать дату, да такую, которая никого не оскорбит. У одной супруг в этот день умер, у другой траур последние дни, третья ненавидит вторники, четвёртая по средам «на пике недомогания». В общем, затянулось всё, и гостей я встречала уже по весне.
— Оркестр вызываем-с?
— А у нас и такое есть? — спросила вяло. Мирон со своей педантичностью мне изрядно поднадоел, но, конечно, только в вопросе подготовки этого званного вечера, в любых других случаях я благодарила за него и его семью Господа.