— Есть, ваша светлость. И театр, безусловно, и художники, выписанные со всех имений. Всякое найдётся, барин любил сделать всё красиво.
— Кто бы сомневался… Так красиво, что, наверняка, никому из них вольную грамоту не дал.
— А с чего бы давать? Ваши крепостные и в Мариинском бывают — артисты, барин с того хорошую мзду имеет.
— Кто бы сомневался… — повторила. — Никого не надо, лишь бы протопили везде хорошо, места подготовили — чай, шоколад, кофе — всё по высшему разряду. Всё же наше сугубо женское собрание не должно вызвать у гостий плохие чувства, только радость и наслаждение. А если гостьи захотят развлечений — изволят сами и музицировать, и сценки играть, и картины писать. Кстати, интересно… Выпиши всё для живописи — будем писать пейзажи. И главное правило запомнил?
— На женском вечере никаких мужчин, — скучающим тоном повторил Мирон. — Крыло будет только для вас, барыня, никого не пустим.
— Вот и славно.
Это будет истинное наслаждение — мне ещё не приходилось развлекаться в подобных компаниях. Определённо, я буду чувствовать себя свободнее — тем более на своей территории.
Подобные мероприятия я всей душой недолюбливала, но отчего-то с этими подготовками меня охватил странный трепет и томление — хотелось, наконец, оказаться в этом дне, и — удивительно! — насладиться обществом.
Ко всему прочему мне представится хороший шанс развеять некоторые сплетни — дамы света, наконец, увидят меня, какая есть. Это должно будет поубавить назойливое шуршание фельетонов и ропот сплетен на французском. Сходство же с тётушкой определённо развеет миф о моём происхождении, что улучшит моё положение в делах, ведь ко мне так или иначе, но относятся с подозрением, а кто-то и вовсе отказывается иметь хоть что-то общее — нетрудно догадаться, почему. То, что я наполовину шведка для русского общества куда меньшая проблема, чем если бы я была наполовину черкешенкой, хотя в обоих этих случаях свет останется недоволен. Впрочем, найдите хоть кого-то мало-мальски знатного, кто не смешал бы крови с иностранцами. Вон — испокон веков — все наши цари да императоры.
И, конечно, в самых далёких уголках души я могла признаться, что мне попросту обидно слышать о своём мнимом уродстве, терпеть косые взгляды и пренебрежение. Мне просто — совершенно по-женски — хочется показать себя. Хвастовство — грех, как и самолюбование, но именно это, отчасти, подталкивало меня, когда я выбирала наряд, украшения, да даже убранство к званному вечеру. Вот они, мирские желания, к которым так тяготит плоть. Будь я дома, там, среди умопомрачительных гор, я бы и думать не думала о своей собственной — крохотной в сравнении с природой — красоте. Подальше от людских глаз и мнений, посвящённая лишь одному — стремлению к лучшей доле после смерти.
Что же, это лишь испытание собой, и я не делаю ничего дурного, ведь и человека создал Господь и создал прекрасным — каждого со своими собственными, особенными, чертами. И меня, и каждую мою гостью, и всех тех, кто существует.
Да, самолюбование — грех, но, если я любуюсь собой, восхищаясь искусности Творца и благодаря его — разве это плохо?
Интересно, куда иногда заводят безобидные поначалу мысли! Уже больше часа я ищу себе оправдания — и нахожу — но ведь так и жизнь проходит.
Рядом громко чихнули, и я вздрогнула всем телом.
— Простите, ваше сиятельство, — испуганно пробормотала Светлана, та самая мать, которую выкупил князь вместе с другими несчастными. Её мы тоже определили в сенные, уж больно аккуратна она была.
— Ничего…
Она вытащила что-то из рукава и аккуратно промокнула выступившие от попытки сдержать чихание слёзы.
— Что это у тебя? — удивилась. Светлана отчего-то испугалась ещё больше.
— Я не крала, ваше сиятельство, — проговорила она тихо.
— А я разве сказала что-то про кражу? — ужас, ну что за люди? — Покажи платок, — попросила, но Светлана не шевелилась. — Ну, смелей. Я ни в чём тебя не обвиняю, просто показалось — красивое кружево…
— Ваше сиятельство, у нас, в Троицком, каждая третья такое плетёт, — Светлана всё же протянула мне платок, и я тут же его развернула, постелив на туалетный столик. Тёмный цвет древесины подчеркнул ажурные линии, позволяя разглядеть это произведение искусства во всей красе.
Платок, круглый, очевидно был когда-то лоскутом от нательной рубахи, но не сам он представлял для меня интерес, а обрамляющего его кружево. Крапивное, сероватое и потрёпанное, оно всё равно выдавало мастерство того, кто его сплёл.
— Это ты сделала?
— Нет, вашество, матушкина работа. Она померла давно, вот, ношу — на память.
— А ты так умеешь?
— Умею, да не так искусно — уже прошло то время, когда бабы крепостные за красоту радели, сейчас мы всё в простом труде, руки загрубели.
— И всё же традиция осталась?
— Какая традиция?
— Кружево плести.
— Знамо дело — оно хоть какое отвлечение, да и по зиме чем ещё заниматься?
— И что, торгуете?
— Да кто ж будет брать? Сами же всё умеют, никому не надо.
— А в другие сёла?
— А там кому, ваше сиятельство? Не до бантиков и рюшей нам, простому народу.