— Пять суток ему нарезали именем командира полка. А ты сколько на согласование со своими буграми запросишь? Учти, восьмое марта на носу.
— Совсем некстати… — Яковлев вытряхнул из полупустой пачки сигарету, прикурил. — Если контакт с фигурантом установим, завтра с
— Со мной четверо, — особист вновь стал с надеждой поглядывать на составленную под стол «Графиню Уварову».
— И у нас семеро по лавкам, не считая, как ты, Алексеич, выражаешься — «бугров». Неужели не справимся? Когда можно с товарищем прапорщиком пообщаться?
— Вот тебе, Тимур, неймётся. Давай после обеда.
— Чего тянуть? Вдруг он бычить станет?
— Хрюкашон? Я ему, Иуде Вифлеемскому, побычу, пожалуй, — подполковник уже снял трубку и накручивал диск.
Поставив подчинённым задачу скрытно привезти с гауптвахты дисциплинарно-арестованного Костогрыза, он подцепил двумя пальцами за горлышко бутылку.
— Обеда ты меня лишил, капитан, а вот законные фронтовые сто грамм хрен отнимешь!
Глядя на губчатый нос особиста, имевший специфический сизый цвет, Яковлев прикидывал, как бы сделать так, чтобы он тормознул на озвученной дозе.
Через полтора часа вязкой беседы Птицын, утомившись, понял, что продолжать разговор бессмысленно. Сидевшая за приставным столом женщина повторяла сказку про белого бычка. Попытка апеллировать к здравому смыслу наткнулась на отработанную защиту из штампованных фраз об особом предназначении возглавляемого ею братства, происходящего непосредственно от святых апостолов. Последующий жёсткий наезд с обещаниями всего комплекса проблем, вплоть до тюремной камеры, встретил такую же мылкую реакцию.
Заставить себя унизиться до уговоров Вадим Львович не смог. Просить фанатичку о снисхождении не имело смысла.
Старшине Церкви Просветления, согласно паспортным данным, первого января исполнилось сорок шесть лет. Выглядела она значительно старше. Измождённое худое лицо, седина в собранных на затылке в пучок жидких волосах, полное отсутствие косметики и украшений, глухое чёрное платье под драповым пальто. Такой покрой носили героини советских кинолент, снятых в послевоенные годы.
Эмоции у женщины проявлялись лишь, когда начальник КМ обращался к ней по имени и отчеству: «Эмма Перфильевна».
— Эмма, — недовольно ёжила она бескровные губы, поправляя. — Если угодно, мать Эмма.
Мать Эмма объявилась в городе три года назад из Воркуты. По финансируемой государством программе в центр России переезжали тысячи северян. В Остроге для них отстроили целый микрорайон на пустыре за улицей Черняховского. Северяне удивляли местных жителей сплочённостью и особым укладом жизни. В праздники, а то и просто по выходным они накрывали столы во дворах своих многоэтажек и шумно веселились. Самовольно разбивали огородики в палисадниках у подъездов, а потом неподдельно удивлялись, наблюдая вытоптанные грядки и выкорчеванные саженцы. Воркутинцев среднего и старшего возрастов отличало трудолюбие и правдоискательство, а вот среди их молодёжи попадалось немало дерзкой урлы. В милицейских сводках о происшествиях то и дело мелькали фамилии уроженцев Заполярья, задержанных за грабежи, угоны автотранспорта, приобретение и хранение наркотиков.
Глядя на старшину секты, прятавшую истинную личину за непроницаемой маской благочестия, подполковник думал, что эта баба в сто крат опаснее уголовника. Привычные полицейские методы тут не применишь. Прямого криминала её действия не содержали. Квартира в девятиэтажном доме на улице Чехова принадлежала Эмме Перфильевне на праве собственности. Проживала она по месту регистрации. Не работала, так это давно ненаказуемо. Тем более что имела официальный, хотя и скромный источник дохода — пенсию в связи с утратой кормильца. Что касается сборищ — законом не возбраняется собирать в своём жилище знакомых и общаться с ними на религиозные темы, если при этом не нарушается покой соседей.
