Эффект присутствия полностью

— Не сочти за труд, брат, загрузи. — Клыч разглядел в поведении собеседника чрезмерную разухабистость.

Она не вязалась с ценой вопроса, к которому только дурень пристегнёт копеечную бирку. А Зингер всегда с башкой дружил.

Авторитет приналёг грудью на край стола, легонько пропальпировал закамуфлированную периодикой «тэтэху».

По Гериной версии в конце декабря на него вышел один Андреевский пассажир, подвизавшийся в строительном бизнесе. Пассажир попросил подсобить ему занырнуть на кирпичный завод за продукцией.

— Ты знаешь, у меня на силикатке — подвязки, — ловкие пальцы Зингера выудили из бело-синей коробочки «Парламента» новую сигарету. — Помог я пацанчику, свёл с одним челом из маркетинга. Ну а попутно подселил его да водилу евонного к Вадьке на хату. Всё равно пустует. Заработал себе штучку деревянных на гарнир. Или ты думаешь, я на общее должен был с этой халтуры кинуть?

— Дальше, — Калачёв двигал Геру от второстепенных безобидных событий к главным. — Где сейчас пацанчик?

— Базар катался, что на киче. Приняли его, — Зингер и здесь не стушевался.

— За что?

— За что не знаю, а шьют мокруху. На Петьку с Ромкой колют, как бы, — Гера таращил свои бессовестные зенки, ничего его не смущало.

— И по-твоему, это посторонняя тема, брат? — понижая голос, недобро поинтересовался авторитет. — Твоего знакомца менты колют на мокрое, в котором меня воры виноватят, а ты скрываешь. Что за байда, брат?

Митрохин — с понтом дым ему в глаза попал — отвернулся. Правильно говорят — очко не железное. Клыч сквозь бумагу сжал рукоять пистолета.

Как по сценарию детективного сериала, именно в этот момент в дверь тихонько постучали.

— Владимир Дементьевич, извините, можно я пальто своё возьму? — в притвор просунулась голова директрисы в кудрявом вороном парике.

— Валяй, Тамара, только в темпе, — неожиданная пауза дарила действиям отсрочку.

Копуша собрала свои шмотки и свалила. Успевший за эти минуты дозобать сигаретку до фильтра Зингер с отсутствующим видом разглядывал на потолке пятно от старой протечки. Хотя вроде ему вопрос был задан, а на вопросы среди людей отвечать принято.

Калачёв напомнил кере о правилах общения, тот индифферентно ответил, что козлам-ментам лишь бы на кого мокруху по беспределу повесить.

— Ну и чего пацан по делу воркует?

— А я знаю? — теперь Гера ответил с вызовом. — Меня к нему не пускают, извини.

— А через СИЗО разнюхать, через адвоката, через родню — тебе не дано? — интонации авторитета приобрели зловещую вкрадчивость. — Родня есть у парня? Или он безродный? Фамилия-то его как? Погоняло имеется?

У Митрохина скулы свело, словно он лимон разжевал, но говорить пришлось:

— Да ты должен его знать. Красавин Серёга, кличут «Знайкой».

Клыч горлом издал сдавленный крякающий звук. Это — край! Менты обвиняют в двойном убийстве парня, который с ним по последней ходке в одном отряде на «пятёрке» рога мочил[196]. Но если для ментов это доказательство косвенное, то для воров — самое прямое, убойное. От такой предъявы не оправдаешься.

Авторитет трудно переваривал услышанное, разум его мутнел.

Мобильник бодро запел арию Тореадора из оперы «Кармен» и, вибрируя, поехал к краю стола. Калачёв цапнул его, на ожившем экранчике высветилась надпись: «Костогрыз Сёма».

Отыскался след Тарасов! Клыч властным движением руки обозначил Зингеру, чтобы тот вышел на коридор. Гера усмехнулся не без обиды — от него, тысячу раз проверенного, у Вовы появились секреты, и неторопливо покинул кабинет.

— Сёма, ты куда пропал? — обрушился Клыч на прапорщика.

Служивый человек, по-южнорусски «гэкая», пояснил, что его нежданно загнали начкаром выездного караула на полигон, где сотовый не принимает. Потом вышли заморочки со сдачей караула — летёха-сменщик попался молодой, но козлистый, до обеда выносил мозг. Пока вернулись в город, пока разоружились — уже вечер. Как только за порог дома переступил, сразу прозвонился.

У авторитета отлегло от сердца, тревоги оказались напрасными.

— Когда пересечёмся? Завтра?

— Завтра не выйдет, Володь, — виновато ответил вояка. — Запара у меня на службе, не вырвусь из части. Давай десятого с утреца?

— Деся-атого? — разочарованно протянул Калачёв, планировавший в праздничный день, пока гаишники лудят, лететь с железом в Нижний. — Десятого — поздно.

— А я чего сделаю? Я бы с радостью хоть сейчас тебе всё скинул, бабки позарез нужны, но не выходит. Тут у меня… — прапорщик издал горестный вздох, словно собираясь поделиться своими бедами, но не отважился. — Не по телефону, Володь… Ты не серчай на меня, пожалуйста… Десятого в одиннадцать ноль-ноль на нашем месте. Раньше — ну никак…

Клычу в подобной ситуации оставалось утешиться доводом, что четыре дня ничего не решат, ждал больше, и принять условия партнёра по доходному бизнесу.

— И ещё, Володь, такая просьба к тебе, — тон Костогрыза оставался извиняющимся, — можно, чтобы новыми баксами? Ну с крупными мордами… а то с маленькими, говорят, скоро изымут из оборота…

— Ла-адно, — снизошёл авторитет.

Будь все проблемы такого пошиба, жизнь показалась бы малиной.