Это была самая длинная и тяжелая дорога в Левиной жизни. Бесконечно тяжелая дорога к дому, к его старомодному чудесному дому, где каждый угол любовно освоен и обжит, где еще недавно пианино отгораживало детские кроватки, а теперь они вдруг сменились двухэтажными «полатями», как шутила Ася Наумовна, где рожали детей, принимали друзей, смеялись, плакали, любили друг друга. И вот теперь он шел разрушить этот дом.
Уже стояла ночь, уже почти все окна погасли, а Лева все плелся по Бульварному кольцу, пересекал одну за другой знакомые привычные улицы. Может, она уже спит, все-таки длинный день на кафедре, заботы, дети, может, удастся перенести на завтра жуткий приговор… Но она не спала.
Таня сидела на кухне в его любимом пушистом свитере, мирно теплились румяные толстые свечки, подаренные на Новый год. Потому что они оба любили их мягкий свет. Всегда любили, с самой юности. На тарелке остывал накрытый полотенцем яблочный пирог.
– Левчик, дорогой, наконец-то! Я все поняла, не расстраивайся, я все поняла! Никуда нам не нужно ехать! Пусть, пусть я расстанусь с Люсей и даже с мамой! Ты не должен мучиться! Ты так тяжело строил нашу жизнь, так много и честно работал, зачем разрушать все подряд! А дети вырастут и сами примут решение, правда? Дети ведь всегда уходят.
Она ужасно волновалась, щеки раскраснелись, и глаза казались еще темнее в отблесках огня. Слишком свежий пирог распался от первого прикосновения ножа, но она все резала и резала новые куски. Полотенце упало на пол.
– Главное, мы вместе! Главное, нам не разлучаться, я не выживу без тебя, Левка! Зачем мне жить без тебя?
Никуда он не мог уйти! Никуда. Не убий, как сказано в Священном Писании.
Первой уехала Нюля, даже раньше Таниной сестры. Валерия Дмитриевна справедливо считала, что лучше поучиться последний год во французской школе, подогнать язык до поступления в Сорбонну. Доминик на самом деле оказался влиятельным человеком, он сумел пробить приглашение для всей семьи, и теперь они с нетерпением ждали Киру.
Но Кира отказалась. Только переехала в родительскую квартиру, старую квартиру своего детства на улице Рылеева, где до сих пор висели любимые бабушкины тарелки с видами Парижа.
Весна в том году наступила поздно, еще в июне цвела сирень, и Лева каждый день притаскивал охапки – то белой, то пронзительно яркой, почти синей. Бледная молчаливая Кира разбирала старые фотографии. Она хотела, чтобы Нюля забрала часть из них на память.
Это был целый мир, ушедший прекрасный мир – дамы в шляпках, серьезные господа, дети, гимназистки. Лева наконец увидел старшую Киру – широко расставленные смеющиеся глаза, чуть вздернутый подбородок, тонкие руки. Совсем взрослая мадемуазель, лет двадцати. А рядом – юная Валерия в таком же клетчатом платье. И на обеих наброшены одинаковые белые шарфы. Явно готовились фотографироваться.
Там еще были виды Парижа, мосты, старинные экипажи – Лева листал, почти не вглядываясь, и вдруг наткнулся на ужасно знакомый снимок! Три маленькие нарядные девочки испуганно глазели в камеру. Потом они же, но уже гимназистки с косами, в одинаковых строгих фартуках, самая высокая посередине. Где-то он видел все эти фотографии?
Вот, еще одна, те же девушки совсем взрослые, обнимаются и смеются. И опять самая высокая в центре. И она же одна, крупным планом, в нарядной заграничной шляпке. Кажется, сейчас эта дама шутливо нахмурит брови и скажет: «Лева, паршивец, ты явишься, наконец, обедать, сколько можно подогревать?!».
Потому что это была его бабушка! Да, его бабушка Александра Львовна! Совсем молодая, но все равно очень знакомая и родная. Он не мог ошибиться!
Я ждала тебя, мальчик! Я была уверена, что ты придешь. Хотя еще в пятнадцатом году я поклялась твоей бабушке, поклялась своим и ее здоровьем, что никогда никому не расскажу эту давнишнюю историю. Но ты же понимаешь, чего стоит сегодня мое здоровье, в девяносто один год, хе-хе! Да и раньше я не очень задумывалась, признаться. Тем более твоя бабушка этими клятвами хотела сберечь покой маленькой Раечки, твоей мамы, а о тебе вовсе не было речи и не могло быть, так что за мое здоровье можно не волноваться!
Кстати, ты знаешь, почему Шула назвала дочку Раечкой? В память о моей маме! Правда, ее звали Рахель, но мы ведь знаем, что память остается даже в одной букве. И даже без буквы, только в сердце. Потому что одна моя мама жалела и оправдывала Шулу в то страшное лето, и она даже настаивала, чтобы мы поддержали ее и поехали во Францию.
