Легко сказать, не понимая насколько сложно это сделать. Даже таблетки не сильно помогают. Я стала овощем с чувством вины.
Так прошла неделя, может даже больше. Мама запретила Анне, Саймону и Майклу навещать меня. Она решила дать мне время, время на отдых, при этом полностью отрезав меня от внешнего мира. Доктора запретили любой стресс, и поэтому мама приняла решение ограничить количество посетителей до ближайших родственников. Я её не виню, наверное, тяжело осознавать, что твоя единственная дочь больна.
Странно, но к концу недели многие мои чувства притупились. Вместо души пенопласт, так бы я описала свои внутренние ощущения. Ни страха, ни боли, никаких переживаний, вообще ничего. Я перестала даже скучать по друзьям, как бы дико это не звучало. Высшая степень похуизма, но правда с внезапными приступами вины.
Но я стала понимать, что не выбралась из ямы, просто исчезли симптомы… И это означает только одно, что лекарства не сделают всю работу. Мне нужна помощь, но скорее моральная, чем какая-либо другая.
***
23 марта 2008 года. Сегодня я проснулась в больничной койке безо всяких мыслей, без кошмаров. Вчера просто уснула, снов не было, только темнота на пять секунд, а открыв глаза, мне стало понятно, что уже утро. Очередное утро в хмурой больничной палате со бледно-голубыми стенами.
Первый час я просто провалялась, изучая потолок. Где-то в шесть утра в мою палату вошла медсестра по имени Энни, белокурая девушка с огромными голубыми глазами. Сегодня её смена, и это значит, что уколы не будут такими болезненными. У Энни лёгкая рука. С учетом синевы моей пятой точки от уколов — это относительно хорошая новость.
— Сара, вставай, тебя выписывают, — милым голоском пролепетала блондинка.
— Выписывают, я думала мне тут ещё как минимум неделю лежать…
По крайней мере так говорила моя мама. Странно… И почему я не в курсе?
— Ничего не знаю и не буду повторять дважды. Собирайся! — Энни хмурит накрашенные брови, её явно удивляет, что я ещё не в дверях с вещами.
Интересно, моя ранняя выписка означает, что я не псих?
Подняв своё бренное тело с кровати, я беру сумку и ленно начинаю собирать свои пожитки. Тело такое ватное, а руки еле шевелятся, собственно, как и извилины в голове. Уффф… Пятнадцать минут нелепых телодвижений, и я у главного выхода из больницы. Озираясь в толпе прибывших пациентов и их родственников, не сразу понимаю, кто меня забирает. И только увидев незабываемую родную улыбку, понимаю, что за мной приехала Ба. Кажется, что за неделю она сильно постарела. Усталые глаза, несмотря на лёгкую улыбку на её устах.
Подхожу к ней и обнимаю. Так тепло. Так хорошо в родных объятиях. На секунду мне кажется, что душа взлетает к небесам. Чтобы погреться в весенних лучах солнца.
— Идём, дорогая, нам пора домой… — оставив нежный поцелуй на моём виске, бабуля тихо шепчет.
Делая первые шаги к машине уже за стенами больницы, мне не становится легче. Всё такой же пенопласт вместо души. Дело не в месте, а в препаратах, которые, кстати, мне ещё долго принимать. Мистер Бирман решил подстраховаться, раз я покидаю клинику раньше.
Сажусь в старенький красный минивэн следом за бабушкой. В салоне пахнет корицей, а это значит, что сегодня она покупала свой любимый кофе, и как всегда разлила его на резком повороте.
— Наконец-то ты уезжаешь из этого проклятого места, — пристегивая ремень, бормочет она. — Ты так похудела… Просто кошмар какой-то… — мысленно улыбаюсь старой как мир песне из уст моей бабушки, даже если бы я поправилась килограмм на сорок, она всё равно говорила бы обратное.
— Майкл приходил? — наблюдая за сменяющимися титрами ранней весны за окном, я задаю вопрос, зная ответ заранее.
— Приходил, золотце… Приходил…
Интересно, каково это быть парнем такой девушки как я? Осознавая, что любимая больна. На сколько его хватит? Он ведь молод, и его жизнь только начинается.
— Что я пропустила? — язык ватный, даже удивляюсь, как буквы становятся в правильном порядке. Сложно притворяться обычной, когда по венам течет совсем не кровь, а смесь из различных препаратов.
— Ничего… — сухо отвечает Ба. Сложно описать происходящее, я прекрасно понимаю, что она переживает, и старается прикрыть это маской. И как бы спокойно она не выглядела, я вижу как периодически уголки её губ опускаются вниз.
— Понятно… Ты переживаешь, бабуль?
— Переживаю. За тебя? — её голос немного дрогнул. — За Сару О`Нил переживать — глупая затея. Ты моя внучка, и я не сомневаюсь, что всё будет хорошо. Когда тебе было пять, ты упала с дерева и сломала ногу. Помнишь?
— Да, — взглянув в её глаза, понимаю, она злится.
— Ты прошла до дома не меньше трехсот ярдов и даже не заплакала, — она обидчиво поджимает губы, её слова пускают по коже волны мурашек. Ба помнит этот день, так же как и я. Мне было страшно, что отругает мама. Страшно не за боль в ноге, а за то, что падая с дерева, я порвала платье. Сжимая зубы, я медленно переступала с ноги на ногу, убеждая себя в том, что если заплачу, будет ещё хуже.
