«Арестованный!..» Веришь, Ефим, слово это стукнуло меня по башке молотком… Привели меня в светлый кабинет. На полу – ковер, шторы на окне шелковые, мебель – какой я отродясь не видал, одно слово – комната нарядная, но какая-то жуткая, а почему – сам не пойму. За столом, в кресле, гляжу, человек в штатском, смотрит на меня пристально, глаза холодные, насквозь просверливают. «Присаживайся, – говорит, – ишь ты какой глазастый, теперь понятно…» «Что, – говорю ему, – понятно, ничего не понятно. По какому такому праву меня сюда привезли?» Он посмеивается: «Все понятно, глазищи у тебя, Михайлов, как фары. Вредно иметь такие, чересчур много видят» – я опять ничего не понимаю. Говорю ему: «При чем здесь мои глазищи? Они по моей работе в самый раз. Я контрольный мастер, товарищ, не знаю, как вас…» Он аж через стол перегнулся, зашипел: «Серый волк тебе товарищ! Для тебя я – следователь! Уяснил? Гражданин следователь!.. И поменьше вопросы задавай. Твое дело отвечать… Был ты вчера в Большом театре на встрече с товарищем Сталиным?» «Был», – отвечаю. «Хорошо ты видел, глазастый, – это он мне, – нашего дорогого вождя?» «Отлично, – отвечаю, – как вас вижу сейчас, я сидел в партере…» Он хитро так, вроде с издевкой, спрашивает: «Может, опишешь словами облик нашего дорогого Иосифа Виссарионовича?»
«Куда он клонит, – думаю, – зачем ему сталинский облик?»
А он опять: «Давай, давай, описывай! Может, позабыл? Может, тебя хорошенько обработать надо, чтоб память освежить?»
Насчет «обработки» я еще тогда, Ефим, никакого понятия не имел и отвечаю ему: мол, память у меня на месте, обрабатывать ее незачем, встречу с товарищем Сталиным век не забуду.
Он прямо-таки зашелся от смеха, аж за живот схватился. «Точно, – говорит, – век не забудешь!.. Ну, давай рисуй облик вождя…»
Я, понимаешь, еще ничего никак в толк не возьму, спрашиваю его: «А вы сами разве не видели товарища Сталина?» Он перестал смеяться: «Видел – не видел – не твое дело, рисуй!» Я обрисовал, так мол и так, и рост, и седину, и лицо с рябинками… «С рябинками, говоришь? – Это он меня переспросил. – С рябинками?» «Точно, – отвечаю – с рябинками», – и ничего не подозреваю. «Ты, – спрашивает, – хорошо видел?» «Отлично», – говорю. Он криво улыбнулся, сквозь зубы процедил: «Хватит!» Взял лист бумаги, быстро стал писать. Потом протянул мне исписанный лист: «На, прочти!» Я прочел. Изобразил он все точь-в-точь, как стенографистка. «Правильно?» – спрашивает. «Все верно», – говорю. «Тогда, – ткнул пальцем, – подпиши вот здесь», – я подписал. Он еще похвалил меня: «Ты молодец, Михайлов, и обрабатывать тебя не пришлось…» «А к чему это?» – допытываюсь я. Он опять смеется: «Ну и дурак, – говорит, – ты, Михайлов, дубина и трепло. Вот получишь за свое зрение по 58-ой на полную катушку, тогда и поймешь…»
Услыхал я такое, Ефимушка, поверишь, голова у меня кругом заходила: что за слова такие – «пятьдесят восьмая», «полная катушка» – не уразумею, хоть убей. Хотел спросить об этом следователя, да не успел рот раскрыть, он вызвал охранника: «Увести!»
Сижу я один, все думаю: «Что-то теперь со мной будет? Дома, наверное, жена, девчонки с ума сходят. Может сказали, что меня арестовали, может и нет!.. Что же это творится, Господи?! За что?!.»
Андреич тяжело помолчал.
– Судила меня тройка. Суд был скорый, минут двадцать, не больше. С самого начала судья объявил мне, что я враг народа. Я попробовал защищаться, объясняю: я – передовой мастер, коммунист… куда там! Судья зарычал на меня: «Не смей произносить слово «коммунист», ты – враг народа, да еще ярый враг!.. В каком виде ты осмелился представить народу образ нашего великого вождя?» Я недоумеваю: «В натуральном, – говорю, – как есть…»
Судья весь красный сделался, как рак вареный, заикаться начал: «Выходит, выходит… наш великий вождь маленький, да еще, да еще… какая наглая клевета! – орет. – С рябинками на лице?!»
Эх, Ефим, Ефим! Знать бы мне тогда, что еще глубже себе яму рою, промолчать бы!.. А я возьми да ляпни: «Ну и что? Какая тут клевета? Наверно, товарищ Сталин в детстве оспой болел…»
Переглянулась тройка между собой, лица у них вроде бы позеленели, глаза выкатились, привстали все, того и гляди, кинутся на меня с кулаками, пришибут… Потемнел у меня, Фимушка, в глазах свет божий. Одно понял: ни за что ни про что в большую беду попал… Суд на совещание не уходил, видать, приговор был готов заранее: именем и так далее… за компрометацию великого вождя народов, суд в составе… приговорил Михайлова Ивана Андреевича к пяти годам лишения свободы с отбыванием срока наказания в лагерях НКВД.
Андреич замолчал. Не вздох – стон вырвался из его груди.
