В гостинице лишь наскоро пообедали, обменявшись дежурными фразами со встречавшими. И тут же: нет-нет, спасибо – позже пообщаемся – сейчас поеду, свое детство проведаю. Отпустил обкомовскую «волжанку» с секретарем, к его полному удовольствию, и на приданной ему уже макеевской машине полетел с двумя средмашевцами на Красную улицу на окраине – в ту, старую Макеевку – поселок, где родился за два года до начала ХХ столетия, откуда вышел в жизнь.
Там, в бывшей деревеньке, а ныне городском районе, произошли тогда у бывшего министра радостные и грустные встречи с родственниками – Славскими и Патанами – по второму мужу его матери. О приезде Ефима Павловича были уже наслышаны и встречали, что называется, хлебом-солью. А точнее – традиционным борщом, салом, стаканчиком горилки. От борща отказался, а стаканчиком родичей уважил. Выяснилось, что одному из родственников нужна медицинская помощь в Москве – обещал помочь.
Пока сидел в просторной горнице у внучатой племянницы, в хату набились люди: на Славского приходили «подывытися» соседи с детьми и внуками. Ослабевший слух «патриарха» все же улавливал в почтительном шепоте: «Секретный министр». Ефим Павлович улыбался: что земляки еще знают о нем? Шутки и смех застолья с острым донецким словцом под тост – все почти как всегда: здесь он свой. Но тут же и грусть: из тех, кого помнил смолоду, почти никого не осталось – пережил он всех сверстников!
Родовая хата-мазанка, к которой подъехали по проселку, еще стояла, но уже на одном честном слове: остались лишь стены. Поддерживать их было уже некому – того и гляди, завалятся совсем. Посмотрел из окна авто, выходить даже не стал, чтобы не расстраиваться больше. Просить родственников восстановить? Все трудятся не покладая рук: когда им еще руинами заниматься?! А обратиться в горисполком, в горком… Не любил он этого. Если для дела что просить, а чаще требовать, выбивать – тут уж без сантиментов. А для себя… Не было у него никогда – ни личного автомобиля, ни личной дачи. Если решат в Макеевке, что надо, – сами восстановят без его просьб!
Примчался посыльный, запыхавшись, сообщил нервно, что ждут его уже в гостинице на ужин секретари горкома и исполкома, приехал и «первый» из Донецка, даже кто-то из Киева пожаловал. Улыбнулся опять: все же нашли время в республике для старика – опомнились, решили почтить «по высшему разряду».
Делать нечего – вернулся в гостиницу к богато накрытым столам. Поговорили – и о развитии области, и о новых и брошенных шахтах, и о том, что в мире делается. Меньше и осторожнее о «перестройке» и «гласности». Многим уже с тревогой виделось, что ведет эта генеральная линия партии куда-то не туда. Вот и на Украине зашевелились, начали откуда-то вылезать – пока исподволь – националисты-«руховцы». По старой аппаратной привычке придерживали языки на скользкую тему.
А когда разъехались секретари, захотелось Ефиму Павловичу продолжить вечер. Посидели они еще в номере с коллегами под изъятую со стола бутылочку и закуску, попели застольных русских, украинских, казачьих песен, которых он знал великое множество и любил «спивать» своим сильным голосом. Здесь, на родине, он словно скинул пару десятков лет – еле уговорили его спутники пойти спать в два часа: завтра такой ответственный день!
Но полночи еще ворочался бывший глава Средмаша, вспоминая весь тот день и прожитую жизнь. А в раскрытую форточку веяло степным макеевским детством…
Это отрывок из стихотворения Николая Тряпкина, положенного позже на музыку, изредка передавали по радио, и Ефиму Павловичу она запала в душу удивительным созвучием его характеру и судьбе.
