Так, поднимаясь в лифте, не удержалась — прижала мягкую ткань к лицу. Закрыв глаза, вдохнула запах. Такой волнующий, мужской, пьянящий, что не хотелось его отпускать. Ни Гомельского, ни его чёртов пиджак.
И дома избавится от мыслей о нём было сложно. Потому, что там стояла кружка, из которой он пил, поблёскивая обручальным кольцом. Потому, что у него был самый красивый кадык на самой красивой шее, какие Марина когда-нибудь видела. И потому, что он её поцеловал. Вон там, у окна.
Она добрый час проворочалась в постели, пытаясь не думать. А потом сгребла в охапку его чёртов пиджак, уткнулась в него лицом и… уснула.
А проснулась от звонка в дверь.
— Кто там? — просипела Марина хриплым со сна голосом.
— Ресторан «Решес Гартен». Доставка еды.
— Что? — недоумевая, разглядывала она в глазок парня в фирменной одежде, поварском колпаке, фартуке и с двумя большими сумками в руках. Но, накинув халат, всё же рискнула открыть.
— Где я могу накрыть для вас завтрак? — огляделся парень. И на неопределённый Маринин жест уверенно подвинул к дивану в гостиной журнальный столик.
Пока Марина суетливо убирала раскиданные бумаги, пока бегала из гостиной то в ванную причесаться, то в спальню — закрыть дверь, комната уже наполнилась чудными ароматами свежей выпечки, жареного бекона, омлета и волшебным образом преобразилась, когда на бордовую скатерть с белыми салфетками встала ваза с алой розой, а на тарелках с золотыми ажурными ободками, как на голландском натюрморте, легла еда.
— Бон аппетит! — улыбнулся парень, кланяясь. И подхватив свои сумки, направился к выходу.
— А тарелки? — совершенно сбитая с толку, распахнула ему Марина дверь.
— Всё оплачено. Их, как и столовые приборы и скатерть, вы можете выкинуть или оставить себе, — улыбнулся он белозубо. И пока Марина переваривала полученную информацию, словно по мановению волшебной палочки, исчез.
И не было ничего, ни открытки, ни карточки, кроме визитки ресторана, но Марина точно знала кто сделал этот заказ.
И она ещё не успела сполна насладиться послевкусием от нежнейшего паштета на тостах, изысканности салата, приправленного капелькой оливкового масла с травами и ароматом кофе, когда в дверь снова позвонили.
Она распахнула её не спрашивая, почему-то ожидая увидеть самого Гомельского, но это снова была служба доставки. В этот раз цветов.
И два букета, составленные строго в цвет интерьера, роскошных, необычных, благоухающих заняли свои места на барной стойке и на прикроватной тумбочке, а вот с третьим у неё возник вопрос.
— Это точно букет для ванной? — недоумевала Марина, разглядывая синие тона лепестков, что вежливый курьер расправлял на ранее неизвестных ей цветах, прежде чем поставить у раковины.
— Да, — уверенно кивнул он, глядя в доставочную карточку, пока Марина оглядывалась, чем эта одетая в розовый кафель, как в броню, ванная обязана столь оригинальному дополнению. — Синий — цвет верности и постоянства. А в астрологии считается символом Венеры, богини любви, — просветил её курьер, откланиваясь.
«Ах ты, коварный селадон!» — покачала головой Марина, не торопясь выходить за курьером, когда, наконец, догадалась в чём дело. На тонкой трубе полотенцесушителя за своей спиной она, наконец, обнаружила чему была посвящена эта синяя композиция из эустом — её кружевному белью.
И оставшись одна, достала из внутреннего кармана пиджака визитку — единственную вещь, что она обнаружила в этой части гардероба владельца.
— Гомельский, — прозвучал его тягучий баритон буквально после первого же гудка.
— Скворцова, — ответила она в тон.
И услышала, как заскрипели пружины матраса, на который он завалился, и улыбку, с которой произнёс:
— С добрым утром.
— Ром, — Марина села на диван. Откинувшись к спинке, она закрыла глаза, не зная, что ему сказать. «Спасибо» прозвучало бы жалко, «Какого черта?» — грубо, а «Я люблю тебя» как-то преждевременно. Хотя именно «я люблю тебя» и рвалось на язык. Не в том глубоком понимании этого чувства, а как благодарность за волшебные ощущения от вкусного завтрака и аромата цветов, за сказочное настроение от такого волнующего утра, за полноту жизни, в которой первый раз за долгие годы она вдруг ощутила себя женщиной. Желанной, привлекательной, интересной.
— Тс-с-с-с, — предвосхитил он её желание что-нибудь сказать.
— У меня всё равно нет слов, — улыбнулась Марина. И тут услышала в трубке детское лопотание и настойчивое пыхтение.
— Малыш, не сейчас. На, поиграй лучше вот этим, — сказал Гомельский, отодвинув телефон в сторону. Снова заскрипели пружины. — Дай папе поговорить, — и снова приложил телефон к уху. — Пообедаешь с нами?
— С вами?
— Ты, я, Дианка, — словно выбил он у неё из-под ног опору, на которой на самых кончиках пальцев Марина ещё пыталась стоять.
— А это будет удобно?
