Мама перестаёт теребить когда-то ярко-жёлтое полотенчико и тянется одной рукой ко мне. Я смахиваю с глаз слёзы, поднимаюсь на ноги и, обогнув мать, иду на кухню. Бросаю на пол с плеч рюкзак, занимаю хлипкий скрипнувший под моим весом стул, облокотившись на пластиковую столешницу квадратного стола, и жду, когда на кухню зайдёт мама. Румяные и ароматные пирожки в круглом тазике игнорирую.
– Зачем ты устроила этот цирк, мам? – недружелюбно интересуюсь я. – Кажется, мы с Викой ясно дали тебе понять, что не хотим иметь с тобой ничего общего, пока ты не возьмёшься за ум.
– Я взялась, Ань! – горячо заверяет она, опускаясь на стул с другой стороны стола. Глаза широко открыты, под ними пролегают синие круги. – Честное слово, взялась!
Голова чистая: мелкие кудряшки свидетельствуют о свежей химической завивке. Была в парикмахерской. И седину закрасила. На какие деньги? Опускаю глаза ниже: под новеньким, хрустящим даже на вид, халатиком белеет кружевной вырез чистой сорочки. Смотрю мимо неё, на обстановку вокруг. Новый тюль на деревянном окне, до блеска отмытый кухонный гарнитур отбрасывает лучики солнца из окна, старая газовая печь буквально слепит своей белизной. На кухонной тумбе новые микроволновка и чайник.
– Мам, откуда у тебя деньги?
– У меня случился приступ, – прокашливается она, взгляд, наведённый на край столешницы, становится стеклянным, плечи опадают. – Я чуть не подох… чуть не умерла, Ань, – так плохо мне было. Ни одна скотина «скорую» не вызвала, самой пришлось. С горем пополам. Откачали меня едва-едва. Отвезли в больницу. Медсестры, да и врачи тоже, разговаривали со мной через губу. Мой-то, лечащий, и говорит: – допьёшься до инсульта однажды, Татьяна Фёдоровна, кто отхаживать будет? Никто, мол, тебя тут ни разу не навестил. А мне так плохо, – выпить бы, – ни о чём другом думать не могу, трясёт всю. Но Загорского-то я услышала. Когда смогла – задумалась над его словами. Ань, не пью я почти с тех пор.
Мама смотрит на меня, в глазах блестят слёзы.
– Почти? – склоняю я голову вбок.
– Так не выходит сразу насовсем бросить! – кается она. – Рюмочку с утра замахнула, и всё! Держусь на мысли о вас, родных, Анька. Каждый день думаю, вот брошу совсем, и вы примете меня обратно, заживём снова дружной семьёй. Ты не помнишь, малая совсем была, но Викуська-то знает, как мы умеем задорно хохотать, стряпая у плиты.
– Мам…
– Не могу я без вас, ясно? – хлопает она ладонью по столу. Я вздрагиваю. – Знала, что просто так не приедете, не поверите, что я начала новую жизнь. А тут звонок от этой иностранки, ну я и решила согласиться, чтоб хотя бы одну из вас вернуть…
– Стоп, мам, – напрягаюсь я всем телом. – Иностранки? Кто тебе звонил?
– Так бывшая забугорного мужа Вики, Линда, что ли.
Желудок скручивает тугой спазм, а к горлу подкатывает тошнота.
Ну, конечно, здесь не обошлось без Линды Гросс, из-за неё и не успел на рейс Никлаус. Как она его удержала? Заперла в комнате?
– На что ты согласилась, мам? Говори! – требую я, склонившись над столом.
– Ну, так… Соврать, что болею я страшной болезнью. Сказала, плохо тебе на чужбине, чахнешь. А Вика-то тебя отпускать обратно не хочет. Дошло до наркотиков, с парнем каким-то плохим связалась. Денег перевела, чтоб я себя и квартиру к твоему приезду в порядок привела. Беспокоилась она за тебя страшно, Анька. Так и я начала переживать. Чуть не сорвалась даже, от страха. Помогла мысль, что ты вернёшься…
– Линда обо всём наврала, – хрипло выдыхаю я. – Я не останусь, мам.
Горло душат слёзы, невозможность ситуации сводит с ума, выворачивает душу наизнанку. Линда Гросс – ужасная женщина. Страшная! Она никогда не даст нам с Ником спокойно жить.
И что, прикажите, в таком случае делать?!
– Как не останешься, Анечка? Я изменилась, не видишь, что ли?
Я смаргиваю слёзы, смотрю в глаза растерянной мамы, которая согласилась на обман Линды, подыграла ей, вновь манипулировала нами с Викой, и чувствую, как по пищеводу поднимается отравляющая ядом злость.
– Ты обманом заманила меня сюда, разве, не понимаешь, что это отвратительно? – цежу я. – Лгать о
Я отталкиваюсь от стола и поднимаюсь на ноги. Меня не трогают ручейки слёз на её щеках, я слишком зла, чтобы обращать внимание на то, что делаю кому-то больно. Мне сделали гораздо больней.
Достаю из рюкзака выключенный телефон и жму на кнопку включения. После загрузки на телефон начинают сыпаться разного рода оповещения о пропущенных звонках и сообщениях в мессенджеры. Смахиваю всё одним движением пальца и, открыв телефонную книгу, жму на заветный номер.
Мне необходимо услышать родной голос, рассказать, что всё было обманом.
– Кому ты звонишь? – доносится мне в спину от мамы. – Анька? Куда ты пошла? Давай попьём чаю, а?
Господи, я не выдержу всего этого…
– Анют? Как ты? Как долетела?
– Она обманула нас, Вик. Снова-а…
Я больше не сдерживаю рыданий, проскальзываю в спальню, опускаюсь на пол по полотну закрытой за собой двери и изливаю сестре душу.
