Странно думать, что больных держат в тёмном сыром помещении. Как отапливается подвал? Отапливается ли он вообще?
– Почему граф не построит для них лазарет?
– Для этих чудищ? Вы же их видели, барин. Это не люди – звери. Таких нельзя в обычное здание с дверьми и окнами. Сбегут. И тогда жди беды.
– Но в подвале же, должно быть, холодно и сыро…
– Им сойдёт. Они не как обычные люди, не чувствуют ничего: ни боли, ни холода, ни голода… хотя нет, голод чувствуют. Вечно голодные твари. Говорю же: звери.
Мне до сих пор тревожно от услышанного. После знакомства с Матрёной не могу отделаться от мысли, что кликуши всего лишь больные несчастные люди. Но… ох, я уже ничего не знаю.
Разговорившись о кликушах, я едва не забыл про цель своего прихода. Пытался хитрить, но у меня это всегда прескверно получалось. Каюсь, я слишком, на беду свою, честен.
– А у кого есть ключи от оранжереи?
Пахомыч, видимо, так же простоват, как и я, потому что не заподозрил в моём вопросе ничего дурного.
– У графа, доктора, меня. И у Настасьи Васильевны. У всех, кто здесь работает. Чужих пускаем под присмотром.
А может, и заподозрил, потому что взгляд у него был настороженный.
– Настасья Васильевна тоже здесь работает?
– Ну, она разбирается в цветах.
Это, надо сказать, звучит подозрительно, ведь она буквально сегодня же рассказала мне историю противоположную, будто бы доктор Остерман занимается растениями.
– И часто она бывает здесь?
– Каждый вечер, говорю же. Любит приходить на закате. Ну, зимой, когда темнеет рано, получается уже после заката. Настасье Васильевне темнота не страшна. Наша всё же баба.
Теперь-то и вправду очевидно, что их – деревенская.
Что же, ни у доктора, ни у графа мне ключ не выкрасть. Но Настасья Васильевна мне доверяет и, осмелюсь допустить мысль, даже симпатизирует. Только как забрать у неё ключ?
Сижу, думаю, как бы выпросить у неё ключ, не вызывая подозрений.
Письма от Лёшки точно не дождусь. Нужно срочно искать извозчика. И деньги.
Сходил в Мирную. Появляться в Заречье после вчерашнего было страшно, но досюда вести пусть и дошли, но уже как-то точно поостыв, поэтому никто мне ничего не сделал и про графа даже не спрашивал.
Замело так сильно, что теперь дорога от Курганово до ближайших деревень занимает слишком много времени. Да и холодно стало.
Зато повстречал наконец-то охотников, тех самых, которых мы вместе с Кларой искали несколько дней назад. Они вернулись раньше из-за снегопада.
Встреча наша произошла случайно. Я вообще-то искал извозчика (в Заречье спрашивать не решился, всё же там люди Ферзена).
Так случай вновь привёл меня в дом одного из охотников. Он как раз собирается в Орехово отвезти кому-то заказ на пушнину, вот и согласился за дополнительную плату (попросил он столько, что пришлось написать письмо Лёшке с просьбой заплатить вторую половину по прибытии. Правда, у меня нет и первой половины) довезти Матрёну до Нового Белграда.
Мы разговорились.
– А меня ваши так запугали Лесной Княжной и Хозяином, что я удивлён вообще повстречать в Великолесье охотника.
– Это почему же?
– Разве они разрешают вам бить зверя? Мне объяснили, что лес наказывает всех, кто ему вредит.
– Лес морок кажет, это верно, – снова загадками заговорил охотник. – Но если знать к нему подход… да и в роду у меня все были охотниками.
Он показал деревянные обереги над крышей избы. Обычно у ратиславцев на самом верху стоят скрещенные коньи головы, называется эта штука забавным, каким-то хлюпающим, словно грязь под ботинками на ратиславской дороге, словечком охлупень. Примечательно, что в округе Нового Белграда коньих голов обычно две, а здесь, в Великолесье, – по одной.
Так вот, на доме охотника оказались не коньки, а сокол и ворон. Охотник рассказал семейную легенду, которую я посчитал важным записать, пусть она и совсем короткая да ещё и перекликается со сказками, которые я уже упоминал, а повторяться не хочется. Должен отметить, что слог у деревенского охотника так ладно меняется, когда он рассказывает сказку, что становится очевидно: пересказывают её в этом доме часто и запомнили слово в слово.
Мы сели на завалинке так, что сокол и ворон глядели на нас сверху вниз. И я стал быстро записывать.
