Молодой доцент Виталий Исаевич Кошкин увидел поднятую руку. Круглолицый юноша вежливо, но твердо заявил, что преподаватель неправильно трактует положение Маркса о соединении науки с производством. Кошкин предложил второкурснику Гайдару встретиться неделю спустя на том же семинаре и сверить точность цитат. Доцент прибежал домой сильно обеспокоенный – не хватало еще опозориться перед студентами! Открыл «Капитал», нашел цитату – и выдохнул: все правильно. Спустя неделю Гайдар нехотя признал свою ошибку, но, исписывая доску формулами, стал доказывать, что «вообще-то Маркс был не прав». Это Кошкина, конечно, тоже несколько поразило.
Преподаватель пригласил Гайдара в студенческий кружок, а затем предложил писать курсовую по кафедре экономики промышленности.
Молодые экономисты тогда читали Мансура Олсона и, в частности, его классическую работу «Логика коллективных действий». Но главное – они читали в английском переводе «Антиравновесие» (1971) и «Экономику дефицита» (1980) венгра Яноша Корнаи. Это в социалистической Венгрии он издавался свободно и продавался в книжных магазинах, а вот в СССР его можно было найти только в виде инионовского ксерокса. «Экономику дефицита» журнал ЦК КПСС «Диалог» решится печатать фрагментами только в 1990 году, когда, мягко говоря, «будет уже поздно».
Собственно, ключевая мысль Яноша Корнаи – и не только в этих двух работах – состояла в том, что
Гайдар учился в первом гуманитарном корпусе МГУ (в год окончания им университета в строй был введен второй гуманитарный, и туда переехал экономфак) – в огромной длинной «кишке», здании из стекла и бетона, тоже памятнике позднего советского модернизма, тоже циклопическом по масштабам, тоже построенном по уникальному проекту – с невероятным количеством аудиторий, кабинетов, лестниц и переходов, только, пожалуй, без архитектурных излишеств и кубических красот ИНИОНа. Отсюда до ИНИОНа, кстати, было рукой подать – от станции метро «Университет» до «Профсоюзной» ходили 130-й автобус, 47-й троллейбус, 26-й трамвай, да можно было и пешком добежать, перейдя Ленинский проспект, минут за тридцать.
Путь, проторенный многими аспирантами и студентами.
…К сожалению, в 2015 году ИНИОН сгорел. Сгорел подчистую, вместе с большинством книг, редких и уникальных. Это была огромная трагедия. Потом институт восстановили, но долгие годы вместо былого архитектурного великолепия зияла черная обугленная яма, обнесенная забором.
И сгорели, прежде всего, не сами эти книги, не уникальное здание, сгорел символ эпохи. Эпохи, когда книга была не просто книгой – а прежде всего
Да, для Гайдара и его ровесников чтение тех или иных книг было именно таким жестом сопротивления. Они читали порой то, что не разрешалось, не приветствовалось или было просто опасным, и читали не только потому, что «запретный плод сладок», а потому, что они истово и планомерно расширяли рамки своего мировоззрения, пытались выстроить новые взаимосвязи в обозримой реальности. Они хотели, в конечном итоге, расширить горизонты возможного.
Это касалось, конечно, не только книг, хранившихся в ИНИОНе, это касалось вообще всех книг.
Сейчас, когда издано практически все, что не издавалось тогда в СССР, и понятия «запрещенная книга» уже не существует (за редчайшими исключениями), стоит разобраться: а почему же именно книга аккумулировала в себе эту энергию сопротивления?
В книге Алексея Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось» яркие страницы посвящены изучению круга чтения молодежи 1970—1980-х годов. Вот как описывает круг своих интересов одна из посетительниц знаменитого кафе «Сайгон» (кафетерия на углу Невского и Владимирского проспекта, где собирались «неформалы»: художники, музыканты, писатели и другие непризнанные гении, хиппи и панки позднего СССР):
