Он не шутил. Повесив трубку, я купил карту и поехал на такси к «Линвуд-инн» за своим грузовичком. Там, под брызговиком, нашел свой ключ и открыл машину. Таксисту признался, что мои деньги фальшивые, поэтому вместо платы отдал ему свою коллекцию компакт-дисков. На прощание попросил его взять карту, на которой я довольно подробно описал, где найти Йорго и в каком он состоянии, и отвезти ее в полицию Лонсдейла. Сказать, что кто-то оставил карту в машине. Таксист все понял. Он вообще оказался отличным парнем.
Ну вот и все: дальше я приехал домой, где сижу сейчас усталый и голодный, отходя черт знает от какой гадости, и жажду утешения.
Противная вещь – провалы в памяти: прошедшее теряется навсегда. Его не вернуть, даже частично, – ну прямо будто под наркозом был. Кто, скажите на милость, ответил на мой звонок по поводу Йорго? Я облазил телефонный справочник, но там нет этого номера. А сам Йорго? Йорго, оставшийся лежать на камнях; Йорго, которого, может, нашли через час-другой… Он либо мой друг, либо заклятый враг.
Квартира кажется мне мышеловкой, а не домом. Заходя в ванную, я был готов к тому, что сейчас из-за душевой занавески выскочит брат-близнец Йорго либо с пистолетом, либо с бутылкой водки. Когда же я выбрался из ванной и на балконе звякнули бутылки, у меня душа ушла в пятки.
Нет, прочь отсюда, прочь! Переночую сегодня у друга.
Я сижу за столиком номер семь в закусочной «У Денни» в северном Ванкувере. Передо мной – съеденный завтрак; позади – супружеская чета, спорящая, под чьей опекой останутся дети после развода. Розовые квитанции кончились; перехожу на тетрадные листы, купленные в магазине напротив.
Ночь провел у моего друга Найджела, прекрасного электрика и штукатура. За все это время спал, наверное, часа два. Рано утром Найджел ушел работать над домом в западном Ванкувере и оставил меня за хозяина. Его квартира напоминает мою, вся та же холостяцкая дикость: гора посуды в раковине; лыжи – прямо у дверей; газеты с телепрограммами раскиданы по ковру, от которого воняет, будто от собаки, – и это при том, что Найджел не держит животных.
Я могу еще сидеть и сидеть: наплыв завтракающих кончился, а до обеда пока уйма времени. Супруги позади схлестнулись в последний раз и потом ушли. Я попросил официантку подливать мне воды, чтобы вымыть из организма накопившуюся в нем гадость – остатки алкоголя и таблеток, от которых делаешься то больше, то меньше.
Я смирился с мыслью, что мой грузовичок может взорваться при очередном повороте ключа или что в один прекрасный день меня найдут на тротуаре с пулей между глаз. Это даже хорошо – умереть так быстро.
Теперь во мне проснулась другая часть – часть, которая отбросила ненависть и решила не убивать Йорго; часть, которая хочет жить дальше. Надо оставить по себе память. Ведь я жил. Имел имя. Уверен: в моей жизни должен быть какой-то смысл, просто обязан.
Часто мне говорили: «Джейсон, ты тогда спас столько детей!» Да уж, спас. Но только ценой распавшейся семьи, и потом, многие до сих пор считают меня причастным к преступлению. Год назад я был в библиотеке, искал литературу по нарушениям памяти – и кто-то злобно зашипел в мою сторону. Мне что, не замечать такие вещи? Шерил забросило в ряды великомучеников, Джереми Кириакис затесался в список раскаявшихся мальчиков и девочек, заслуживших подарки от Санта-Клауса, – а я? Спасение существует, но только для других. Я и верю, и не верю. Я пытался построить свой собственный мирок без лжи и лицемерия, а получился тусклый воздушный пузырь, такой же одинокий, как у отца.
Черное солнце отыскало меня: его лучи жгут, жгут, жгут мою кожу, точно я букашка под увеличительным стеклом. А ну-ка, Джейсон Клосен, на счет «три» расскажи миру, кем ты был. Что бы ты хотел передать своему клону?
Здравствуй, клон.
Больше всего я любил слушать «Сюзанну» Леонарда Коэна. Я осторожно водил машину, тщательно ухаживал за Джойс. Любил маму. Мой любимый цвет – васильково-синий; он гипнотизировал меня, и я готов был подолгу стоять и впитывать синеву глазами. Что еще? Что же еще? Я много смеялся. Никогда не садился за руль пьяным, даже чуть-чуть, и горжусь этим. (Правда, не знаю, что я делал во время провалов в памяти, но в собственном уме – никогда.)
Только вот пробыл я на земле-матушке вот уже почти тридцать лет, и, боюсь, никто меня так по-настоящему и не понял. Даже стыдно, право слово. Шерил не увидела меня взрослым, но она хотя бы полагала, что у меня есть душа, достойная того, чтобы ее узнали.
Ну что ж, племяшки, время обедать, и автобиография моя почти подошла к концу, разве что… Разве что мне осталось сказать вам еще одну важную вещь, хотя прежде и стоит подумать, как ее правильно преподнести. Поеду заберу Джойс и отправлюсь на пляж: может, тогда мой разгоряченный мозг остынет и я наконец признаюсь в том, что до сих пор скрывал.
Я на пляже, на своем привычном бревнышке, и готов начать.
