– Ну что ты уставился на меня? Что-то сказать хочешь? Пойди в дом хозяина, приведи пару рабочих свежевать, а то от тебя ведь толку не будет…
Карим ушел обиженный, но молча. А Муса углядел среди барашков самого большого, по-видимому, это была овца, самка. Он прыгнул на нее, схватил за шею и в этот момент вспомнил тот давний инцидент в квартале Авляд-джан, когда сын Фаттаха выручил его. Вот так же и его, Мусу, тогда завалили, как он сейчас эту овцу, он ведь ничего не помнит, что они с ним делали…
Держа овцу сзади за шею, Муса достал из кармана нож с лезвием на пружине. Надо бы достать другой нож. из сумки… Но он нажал на кнопку, и выскочило лезвие, сверкнув в полутьме конюшни. Левой рукой Муса схватил шерсть овцы между ее ушами и поднял ей голову, открыв горло. Но овца вдруг с силой оттолкнулась ногами и вырвалась от него. Тихонько выругавшись, он встал с колен, а потом громко крикнул и с ножом в руках кинулся на овец, а они – врассыпную, некоторые даже выскочили из незапертых дверей двора. А потом и остальные удрали, только привязанный мул остался. Тогда Муса подскочил к мулу и задрал его голову – шея напряглась, как у верблюда во время заклания. Мул сопротивлялся, а Муса уже поднял нож, выискивая сонную артерию, как вдруг услышал крик Карима:
– Господин Муса, ведь мул-то не наш! Зачем вы его трогаете? Это мануфактурщика! И барашков вы не напоили, я же видел! И к кибле не повернулись, как положено, забыли, что ли, обо всем?
Карим тощими ручонками схватил Мусу сзади за ремень. Но Муса так дернулся всем телом, что Карим отлетел в сторону и упал на унавоженный пол конюшни. И остался лежать, от страха не в силах произнести ни слова, только посверкивая глазами на раскачивающегося Мусу, который наконец со щелчком закрыл нож и убрал его в карман. Муса показался Кариму пьяным, и если бы не мохаррам, то Карим и вовсе был бы уверен, что Муса хватил чекушку, перед тем как забивать овец. Но Муса, как и другие пьющие вино люди их квартала, два первых месяца мусульманского лунного года – а именно, мохаррам и сафар – ничего крепче воды не употреблял. Вот Муса успокоился, и дыхание его выровнялось.
– Разве мы не договаривались, что ты идешь в дом хозяина за работниками? Вот еще заморыш… В доме у вас чай есть или нет? Ну чего ты лежишь и лыбишься, как неизвестно кто?.. Вставай и принеси таз и миску большую. Хозяин сказал, сердце, печень и ножки вам оставить…
Вечером, на закате, Фаттах стоял в дверях Сахарной мечети, приложив к руку груди. Он благодарил каждого из пришедших на поминки – будь то нищий или богатый, лавочник или рабочий, мастер или ученик. Кланялся и благодарил, а пришедшие высказывали соболезнования, кто как: «… Да подаст вам Аллах терпение!.. Да закончатся этим беды ваши… Какой он благородный был человек, хаджи… Это цветок был, красивейший цветок на лугу… И вот главный в мире Сборщик букетов выбрал его!.. Это был цельный человек, хаджи, цельный характер… Женитьба внука вашего будет утешением… Это был слуга Хусейна, не случайно, что поминки по нему совпали с началом месяца мохаррам…»
И Фаттах каждому отвечал: «Инша Аллах, очень вас не опечалим, вместе скрасим печаль… Его встречают там, небесные, а мы встречаемся здесь… Спасибо вам за соболезнования… Видите, какой удар на мою старую голову? Но я не терзаюсь: на все воля Аллаха. Это не горе, горе то, что случилось с имамом Хусейном, наше собрание – траур по Хусейну…»
Фаттах приветствовал гостей, а когда выдавалась пауза, он плакал. Самые главные гости пока не прибыли. Ожидалось, что все примут участие сначала в намазе, а затем в поминальном ужине. Еще не начал звучать азан к намазу, когда возле мечети появился дервиш Мустафа. Дарьяни, который, сидя возле своей лавки, мрачно наблюдал за всем происходящим, поднялся на ноги и поздоровался с дервишем. Салям-алейкум, как ваше здоровье и все такое прочее. Он, видимо, побаивался дервиша, а тот, подняв свой посох, потряс им и произнес:
– Алейкум ас-салям. На «салям» ваш ответить я обязан, а вот на другие ваши вопросы не обязан и не буду. О, Али-заступник!
Дарьяни, раздосадованный, опять сел на свое место, а дервиш пригляделся к мечети. В дверях стоял Фаттах, за ним Али, позади – еще несколько членов семьи, все они приветствовали гостей и принимали соболезнования. Возле мечети люди продолжали готовить траурный вечер: зажигали сорок светильников в транспаранте, светильники под сетками на земле, носили подносы со сладостями из дома в мечеть. Дервиш подошел к Фаттаху и крепко обнял его. Беззвучно плача, сказал:
– Фаттах! Это для тебя настоящий экзамен, будь твердым. Иначе не бывает, о, Али-заступник!
Затем подошел к Али. Тот стоял, прислонившись к стене, в сильно запачканной траурной рубашке. Словно не в силах был прямо стоять. Дервиш поправил на Али рубашку и сказал ему:
– Горе как поле, Али, его можно перейти. Держись! О, Али-заступник!
