Вершина кампании Эйзенхауэра — 24 октября, когда в Детройте он объявил, что сразу после своего избрания президентом намерен "отказаться от политических забав и сосредоточиться на реальном деле окончания корейской войны... Это дело требует, чтобы я сам отправился туда. И я поеду. Только так могу я узнать, как лучше послужить американскому народу и установить мир. Я еду в Корею"*33.
Это было необычайно эффектное заявление, сделанное менее чем за две недели до выборов, и оно практически гарантировало успешный их исход (один из репортеров "Ассошиэйтед пресс" прослушал заявление, упаковал пишущую машинку и сошел с агитационного поезда, сказав, что здесь ему больше нечего делать, все уже ясно). Эйзенхауэр все время лидировал в опросах общественного мнения; Стивенсон в октябре несколько приблизился к нему; после корейского заявления Эйзенхауэр восстановил разрыв, а затем увеличил его еще больше.
Стивенсон мудро хранил молчание по поводу этого обещания Эйзенхауэра, но Трумэн раскритиковал его как уловку дурного пошиба и сказал, что, если Эйзенхауэр действительно хочет добиваться мира, надо ехать в Москву, а не в Корею. Но это не было уловкой; очевидно, что новый президент должен сделать нечто подобное, Стивенсон тоже решил в случае победы совершить такую поездку. Но он и его советники понимали, что обещание сделать это со стороны губернатора Иллинойса будет выглядеть как игра на публику, и они только могли надеяться, что идея подобного заявления не придет в голову генералу Эйзенхауэру. Но Эйзенхауэр давно думал о поездке в Корею, ведь в годы войны он часто выезжал на передовую. В 1952 году, как и в 1942 — 1945-м, он хотел видеть все собственными глазами. Идея обнародовать такое намерение пришла Эммету Хьюзу; С. Д. Джонсон, помощник генерала, составил текст речи, зачитал его Эйзенхауэру и получил немедленное одобрение.
Реакция публики была восторженной. Главный герой нации, ее величайший солдат и самый опытный государственный деятель обещал обратить личное внимание на главную проблему нации. Это обнадеживало, это радовало, это было именно то, что народ хотел услышать. Эйзенхауэр, и это важно отметить, не давал никаких конкретных обещаний насчет того, что он предпримет, будучи в Корее. Те, кто думал о военной победе, могли предположить, что генерал Айк найдет способ, как ее достичь; те, кто желал скорейшего окончания войны, мог поверить, что Эйзенхауэр способен договориться об этом. Такая неопределенность не только помогала завоевать голоса; более важным для Эйзенхауэра, который собирался выиграть в любом случае, было то, что она оставляла ему возможность выбора. Дело в том, что он еще не знал, что предпримет в этом отношении; он хотел отложить решение до тех пор, пока не увидит все сам; между тем его обещание было эффектным и эффективным способом использовать весь его авторитет и репутацию для достижения победы, не сковывая себя при этом жесткими обязательствами.
После выступления в Бостоне Эйзенхауэр и Мейми отправились на поезде в Нью-Йорк, куда прибыли рано утром 4 ноября, в день выборов. Они проголосовали, затем поехали на Морнингсайд-хайтс и улеглись спать. Хотя социологи, проводившие опросы, избегали давать определенный прогноз, Эйзенхауэр был уверен в успехе. Он, конечно, оказался прав. Предварительный подсчет голосов в тот же вечер показал подавляющий перевес республиканцев. По стране за Эйзенхауэра подали голоса 55% избирателей. Его решение проводить кампанию на Юге оправдало себя: за него были Техас, Теннесси, Виргиния, Флорида и Оклахома; с трудом, правда, он прошел в Луизиане и Южной Каролине, таким образом было положено начало историческому процессу развала твердыни демократов на Юге.
Эйзенхауэр получил 33 936 234 голоса против 27 314 992, отданных за Стивенсона, или 55,1% против 44,4%. Эйзенхауэр получил 442 голоса выборщиков против стивенсоновских 89 (от Западной Виргинии и восьми штатов Глубокого Юга). В республиканском списке он шел первым повсюду и особенно был доволен, что в Висконсине набрал на 100 000 голосов больше, чем Маккарти. Ему удалось получить республиканское большинство в Конгрессе, хотя и незначительное (на восемь — в Палате представителей; равенство — в Сенате, а это, при голосе вице-президента Никсона, означало, что контроль — у республиканцев).
Это была полная победа. Миллионы республиканцев среднего возраста еще ни разу в жизни не отдавали свои голоса за победителя. После пяти предыдущих побед демократы были если и не вовсе отвергнуты, то хотя бы получили серьезный отпор. Несомненно, самую важную роль сыграла личная популярность Эйзенхауэра; это был, что подтверждали аналитики, больше его триумф, чем республиканцев.
