В своих убеждениях Эйзенхауэр склонялся и к Оппенгеймеру, и к Страуссу, "поощряя обоих и никого не оскорбляя". Различные проекты речи, подготовленные Джексоном (которые его коллеги называли "Бум! Бум! Бумага"), с описанием атомных ужасов, убийств "с той и с другой стороны, не оставляя никакой надежды", Эйзенхауэр нашел слишком устрашающими, чтобы служить полезной цели. "Мы не хотим запугать страну до смерти", — сказал он Джексону, поскольку опасался, что сгущение красок может побудить Конгресс выдвинуть требование о резком и, главное, неэффективном увеличении затрат на оборону. Но с другой стороны, с того самого момента, когда Эйзенхауэр прочел первый отчет о первом испытании водородной бомбы, он всегда испытывал импульсивное желание информировать общественность об устрашающей разрушительной силе, которую содержит бомба. И все же каждый раз, когда он читал очередной проект выступления, подготовленный Джексоном, опасение чрезмерной реакции Конгресса на его "Бум! Бум!" перевешивало желание сказать правду, поэтому он продолжал советовать Джексону снизить тон. "Неужели мы не можем найти что-либо обнадеживающее?" — спрашивал он *23.
Джексон не мог. Серьезной помощи от советников Эйзенхауэр тоже не получал. Они рекомендовали ему либо создавать бомбы большей мощности (Страусс), либо не делать их совсем (Оппенгеймер).
Эйзенхауэр отбросил все советы. Он понял, что должен в основу предложения о разоружении положить свою собственную идею, которая не представляла бы угрозу безопасности, содержала общую надежду и которую русские не смогли бы отвергнуть с легкостью. И такую идею он наконец нащупал. Соединенные Штаты и Советский Союз могут, полагал он, передать изотопы безвозмездно из своих ядерных запасов в общий фонд для использования в мирных целях, например для разработки ядерных генераторов. Одним ударом это предложение разрешало многие проблемы. Вместо страха перед атомной энергией появилась бы надежда; исключалось требование об инспекции на местах, которое всегда было камнем преткновения на пути всех предложений по разоружению; пропагандистские преимущества были очевидны и значительны.
Кроме того, американскому народу просто необходимо было услышать, что он не вложил "все свои силы и энергию в разработку предприятия, которое может быть использовано лишь с единственной целью — для разрушения". Но самое лучшее, как писал Эйзенхауэр в дневнике, — если русские будут сотрудничать, "Соединенные Штаты, безусловно, могут себе позволить сократить ядерные запасы в два или три раза по сравнению с тем количеством, которое русские могут внести в фонд... и, несмотря на это, улучшить нашу относительную позицию в холодной войне, даже в случае возникновения войны". В итоге "главным выводом, следующим из всего этого, является глубокое убеждение: мир в том состоянии, в каком находится сейчас, быстро движется к катастрофе" *24.
В то время как Эйзенхауэр нащупывал свой путь к новому предложению о реальном разоружении, его больно задел секретный доклад министра обороны, в котором говорилось, что наиболее видным американским ученым-атомщикам доверять нельзя. Вильсон сказал Президенту по телефону, что только что получил любопытную информацию. Это было письмо Уильяма Бордена, бывшего директора Объединенной комиссии Конгресса по атомной энергии, министру обороны, в котором утверждалось, будто есть "большая вероятность, что Дж. Роберт Оппенгеймер является коммунистическим шпионом" *25. В заявлении Бордена не было ничего нового, разговоры об этом шли давно, обвинение расследовалось, было широко известно, и большинство в него не верило. Но Вильсона и Эйзенхауэра расстроило не столько сообщение Бордена, сколько то, что Маккарти узнал об этих обвинениях. Поэтому Администрации совершенно необходимо было предпринять действия до того, как Маккарти, используя эти обвинения, создаст дело против Оппенгеймера.
