Когда газеты раструбили всю эту историю, Эйзенхауэр и его Администрация сдались. В газете "Нью-Йорк Таймс" статья была опубликована под заголовком: "Стивене склоняется перед Маккарти по приказанию Администрации. Он сообщит дополнительные данные по делу Пересса". Эйзенхауэр, возвратившись из поездки в Калифорнию, где он выступал с речами, был "очень рассержен и сыт по горло". Хэгерти отметил в своем дневнике: "Это его армия, и ему совсем не нравится тактика Маккарти". Эйзенхауэр поклялся: "Этот парень, Маккарти, попадет с этой историей в серьезную неприятность. Я не намерен отнестись к ней спустя рукава... Он полон амбиций. Он хочет быть президентом. Но он ни при каких обстоятельствах не окажется на этом месте, если мои слова что-либо значат" *5.
За кулисами событий Эйзенхауэр встретился с Дирксеном и сенатором Карлом Мундтом, добиваясь от них обещания заставить Джо вести себя должным образом. Однако куда большее значение имел его телефонный звонок Браунеллу. Тема разговора — право комитета Конгресса рассылать судебные повестки, обязывающие являться для дачи показаний. "Я полагаю, что президент может отказаться исполнить это требование, — сказал Эйзенхауэр, — но когда дело касается нижестоящих сотрудников офиса, я не знаю, какой дать ответ. Мне нужна короткая памятная записка по прецеденту, чтобы знать, как поступать в подобном случае" *6. После этого Эйзенхауэр подготовил основу единственной серьезной акции против Маккарти — запрет доступа к персоналу и документам исполнительной власти.
3 марта на пресс-конференции Эйзенхауэр зачитал заранее подготовленное заявление. Он сказал, что в деле Пересса армия допустила "серьезные ошибки", что она корректирует свои процедуры и что Стивенс пользуется полным его доверием. Затем он порассуждал о маккартизме ("противодействуя коммунизму, мы нанесем поражение самим себе, если будем использовать методы, не соответствующие американскому чувству справедливости"), об армии ("армия лояльна и предана") и о Конгрессе (обязанность которого "видеть, чтобы его процедуры были надлежащими и справедливыми"). Заверив присутствующих в своей "бдительности против внутренних подрывных действий любого рода", Эйзенхауэр коротко закончил: "...и это мое последнее слово по любому вопросу, пусть даже тесно связанному с этим делом" *7.
Маккарти ответил в течение часа. Он объявил с вызывающим видом: "...если глупый, самонадеянный и безмозглый человек, обладающий властью, окажется виновным при рассмотрении его дела в нашем комитете, то он будет публично разоблачен. Что касается меня, то я считаю: звание генерала не дает никаких преимуществ". Затем в классическом стиле маккартизма, продемонстрированном самим автором, он сказал: "По-видимому, Президент и я теперь согласны с необходимостью избавления от коммунизма". Для того чтобы его сторонники поняли суть дела, он публично через полчаса вычеркнул из своего заявления слово "теперь" *8.
Тем не менее Эйзенхауэр воздержался от какой-либо прямой атаки на Маккарти. Он продолжал советовать республиканским лидерам в Сенате, в частности Ноулэнду, Дирксену и Мундту, вести слушания по делу "Армия — Маккарти" (которые должны были вот-вот начаться) спокойно и объективно. В официальном меморандуме, направленном членам своего Кабинета, он писал: "Каждый руководитель, включая и меня, должен помнить свои обязанности перед подчиненными. Они состоят из... защиты этих подчиненных, с использованием всех юридических и других законных средств, от нападок на личность, поскольку иначе они могут оказаться беспомощными"9. И это все, на что он решился. Он верил, что маккартизм был основан на страхе, что страх исчезнет, и Маккарти потеряет силу и влияние, когда нация сконцентрирует внимание на действительно важных проблемах.
В большей части писем, которые получал Эйзенхауэр о Маккарти, говорилось: "...в его силе есть что-то такое, что способно разрушить нашу систему правления". Он презрительно фыркнул на такие подозрения: "Когда подобное заявление делается в такой неприкрытой форме, как эта, оно мгновенно становится смехотворным". Он также с насмешкой отнесся к утверждению Адлая Стивенсона, "что Республиканская партия состоит из двух частей: одна половина — Эйзенхауэр, другая — Маккарти". Когда на пресс-конференции Эйзенхауэра попросили прокомментировать это заявление, он ответил: "Рискуя показаться эгоистом, я скажу — «чепуха»" *10.
