В основе структуры "Нового взгляда" была концепция развития стратегических военно-воздушных сил и значительного сокращения обычных — сухопутных и морских. Реализация этой концепции целиком зависела от опережения, достигнутого Соединенными Штатами, в наращивании ядерного оружия. Критики во главе с начальником штаба армии Мэттью Риджуэем возражали против такой структуры, считая, что из-за несбалансированности она вынуждает Америку становиться в позу — "все или ничего". Конечно, Риджуэй был прав, и Даллес подчеркнул это в своей речи, произнесенной в середине января, объявив, что Эйзенхауэр и Совет национальной безопасности приняли "основное решение": в будущем США будут противостоять любой возможной агрессии "всей мощью мгновенного ответного удара средствами и в местах по нашему собственному выбору". Эйзенхауэр, в ответ на просьбу прокомментировать это заявление, сказал, что Даллес "просто подтверждает то, что, по моему мнению, является фундаментальной истиной и не требует принятия какого-то особого решения; это просто фундаментальная истина"*26.
Но это только усложнило загадку, не пролив света на нее. Если американская политика заключалась в немедленном и массированном ответном ударе по Советскому Союзу, то что же тогда произойдет с властью, принадлежащей Конгрессу, объявлять войну? В марте Даллес дал объяснение: "Если русские нападут на одного из союзников Америки, то Президенту не придется идти в Конгресс за получением декларации об объявлении войны". Конгресс был недоволен этим заявлением, были недовольны и журналисты. В течение всей весны они оказывали давление на Эйзенхауэра, чтобы он дал разъяснение.
Он объяснил: "...имеется большая разница между актом войны и объявлением войны". Если бы ему пришлось иметь дело с советским нападением на США, "гигантским Пёрл-Харбором", он действовал бы безотлагательно, но также принял бы меры, чтобы собрать Конгресс как можно быстрее — ведь "в конце концов вы не можете вести войну без согласия Конгресса". Что же касается юридических и конституционных тонкостей, то Эйзенхауэр признал: "Я могу ошибиться, я не буду их оспаривать". В одном предложении Президент сказал о своих взаимоотношениях с Даллесом больше, чем могло быть написано на эту тему в целых томах: "Я хотел бы обсудить это с Фостером Даллесом, и после разговора с ним я буду уверен, что мы находимся в абсолютном согласии в понимании этого".
Суть вопроса заключалась вот в чем: журналисты хотели знать, что он имел в виду под словом "это". Если бы возникла война в Корее или американцы решили поддержать французов во Вьетнаме, то атомные бомбы были бы сброшены на Москву или на Пекин? "Еще ни одна война не велась так, как ожидали ее ведения, — ответил Эйзенхауэр. — Она всегда ведется по-другому". Избегая вопроса, что может дать массированный ответный удар в малых войнах далеко за пределами границ России или Китая, Эйзенхауэр вернулся к теме Пёрл-Харбора и вновь высказал предупреждение, что в век ядерного оружия внезапное нападение было бы ужасным. В этих обстоятельствах Президент, если не будет действовать безотлагательно, "в наказание не только должен быть смещен, но и повешен"*27.
Война, которая разгоралась во Вьетнаме, вывела вопрос о массированном возмездии из сферы академических рассуждений. Французы удерживали свои позиции, но с трудом. Париж устал от войны. Цена, которую уплачивали и деньгами, и жизнями, стала неприемлемой. Для американцев ситуация тоже была невыносимой. Продолжение тупикового состояния означало для Франции дальнейшее истощение ее ресурсов до такой степени, что она не смогла бы выполнять обязательства, вытекающие из ее членства в НАТО, а это для Эйзенхауэра всегда было вопросом наиважнейшим. Кроме того, французы требовали, чтобы американцы предоставили им больше денег и даже самолеты и солдат; одновременно они использовали вопрос о Европейском оборонительном сообществе, которое очень хотел создать Эйзенхауэр, для шантажирования Соединенных Штатов. Без получения поддержки в Индокитае, говорили французы, они не смогут ратифицировать Договор о Европейском оборонительном сообществе.
