Ее идея была такова, что Екатерина должна забеременеть или от Сергея Салтыкова, или от Льва Нарышкина — от того, кого она предпочитает. Невозможно теперь узнать, действовала ли Чоглокова по собственной инициативе или по указке императрицы. Очевидно лишь, что нетерпение императрицы могло провоцировать Чоглокову на отчаянные поиски решения, так как она боялась за собственное положение. Возможно также, что Салтыков мог выдвинуть эту идею сам в пору долгих разговоров с Екатериной — с целью поглубже проникнуть ей в душу. Его доступ к великой княгине был облегчен, как только Чоглокова решила, что в ее интересах стимулировать их отношения. Однако похоже, что его стремление к Екатерине значительно ослабело с тех пор, как он пытался обольстить ее, и безусловный факт, что теперешнее активное подталкивание в ее постель гасило его пыл еще больше.
В мае 1753 года Екатерина снова была беременна. Они с великим князем провели несколько недель в шести-семи милях от Москвы, в загородном поместье, которое императрица подарила Петру. Дома, в которых они должны были жить, еще строились, и великокняжеская чета обитала в палатках. Они вернулись в Москву к концу июня. Екатерина большую часть времени чувствовала себя очень уставшей и сонной. 29 июня, в праздник Петра и Павла, она выполнила все обычные обязательства, посетив послеобеденную литургию, бал и ужин. На следующий день у нее была жестокая головная боль, и ночью она снова выкинула. На этот раз мадам Чоглокова поняла, что происходит, и привела на помощь акушерку.
Беременность была сроком в два-три месяца, а поправлялась Екатерина шесть недель, во время которых ужасно скучала и чувствовала себя несчастной, так как в середине жаркого московского лета ее держали в городской комнате, и едва ли у нее была компания. Тем временем великий князь, по словам жены, проводил время в своей комнате в пьянках со слугами, которые оказывали ему мало уважения,
В полдень первого ноября 1753 года деревянный дворец, в котором располагался двор, сгорел дотла. Екатерина дает живое описание пожара.
